— Ты мой герой. Ты мой Посланный. Всё, что было хорошего у меня в жизни — это ты. Но я никуда не полечу. Муос — мой мир, и если он погибнет, я готова погибнуть с ним. У меня — клятва. Клятва, которую я дала, когда становилась землянкой. И я не могу её нарушить... Ну а до передатчика мы обязательно дойдём. Туда мы сейчас и движемся. А там — как Бог даст.
9. Поверхность
С Алексеем Родионовым охранять вертолёт оставили двух уновцев. Калорийной еды им хватит надолго; фильтров для очистки воздуха — тоже. В вертолёте есть даже маленький туалет, с канализационным выводом наружу. А мини-реактор будет их снабжать энергией в течении десятилетий.
Родионов был счастлив. Почти так же, как когда-то давным-давно, когда он вернулся из госпиталя после Чечни.
Он забирал солдат, раненных в бою с просочившимися в чеченские горы боевиками. На подлёте по рации сообщили, что обнаруженный отряд боевиков был подавлен с воздуха и его остатки добивают спецназовцы. Но, когда посадили вертолёт, высадили десантников, внесли в вертолёт раненных, с другой стороны ущелья по временной базе россиян начался прицельный огонь. Очередь с крупнокалиберного пулемёта пробила обшивку, убила командира, и теперь ему старлею-«праваку» надо было в одиночку спасать вертолёт и тех, кто в нём находился. Поднялся и вышел с зоны обстрела. Потом выяснилось, что повреждён задний редуктор, вертолёт становился неуправляемым. К тому же пробит топливный бак. Садиться пришлось в горах. Посадка была похожа на падение: вертолёт был сильно повреждён, но все остались живы. Вертолёт загорелся, вот-вот взорвётся. Он — единственный здоровый — должен был спасти тяжело раненных, тех, кто не мог выйти из вертолёта сам. С контуженым старшиной, единственным кто мог ему помочь, вытаскивали раненных, не церемонясь буквально бросали их за большие камни, чтоб защитить от ударной волны в случае взрыва, и бежали к вертолёту за другими раненными. Когда уносили одного из последних, вертолёт взорвался. Куском обшивки оторвало голову старшине, а Алексею повезло — ударная волна бросила его на камни. Было сломано плечо, сильно разбита голова, но он остался жив.
И вот его выписали с госпиталя, он с орденом на груди вернулся в Москву к жене. Последний раз он её видел беременной, а теперь она встречала его с сынишкой на руках. У него было впереди две недели без войны. Как они были счастливы! Однажды вечером жена ему так и сказала: «Лёша, всё настолько замечательно, что так долго быть не может. Я боюсь, что скоро может случится что-то очень плохое...». Он, конечно, её успокаивал, говорил, что ей лезут в голову всякие глупости... Но жена была права. Отпуск был позади, он должен был ехать в аэропорт, чтобы лететь на службу в Ингушетию. Алексей спустился в метро, из которого ему было суждено выйти через десятилетия...
Он несколько лет искал жену с ребёнком, надеясь, что она, услышав сирену, спаслась. Обошёл пол-метро, пока понял, что его поиски тщетны. Лётчики в метро были не нужны, бывших военных хватало, и он освоил новую специальность электрика. Пытался заводить отношения с женщинами. Но в каждой из них он придирчиво искал черты своей жены. И не находил. Он так и остался один.
Тело его старело, но сознание застыло в возрасте двадцати четырёх лет. Ему снилось небо, а также горы, леса, реки. Они снились ему такими, какими их видно с высоты полёта на вертолёте. И он всегда во сне летел домой — туда, где его ждёт жена и сынишка.
Когда уже старику Родионову предложили, вернее приказали, участвовать в проекте, он думал, что это тоже сон. Слишком всё было нереально. Он оказался единственным живым лётчиком в метро. Это не удивительно, в Москве во время Удара могли оказаться, а значит и спастись, только те, кто был не на службе. А таких было мало — незадолго до Удара всех отозвали из отпусков. На него это не распространялось из-за ранения. Ещё больше радовало Родионова то, что ему была предложена роль не просто лётчика, а исследователя. Ему надо было понять и научиться владеть самым совершенным вертолётом, который был когда-либо построен в России, если не во всём мире.
Десятилетиями Родионов пребывал в психологическом коконе, живя тем, что было до Удара: он ни с кем не общался, ни за что не переживал и не получал новых впечатлений. И благодаря этому знания, полученные в лётной академии, и навыки, полученные на практике до Удара, практически не затёрлись в его голове — он как будто позавчера сдал выпускные экзамены и вчера вылез из вертолёта.