— Ты знаешь, всем нам трудно поверить, что где-то есть другая жизнь, что где-то нет Верхних лагерей.
Радист повернул голову и посмотрел на Светлану. Она показалась ему необыкновенной. Может быть, потому что это была первая девушка на которую он смотрел так близко глаза в глаза, а может быть потому что она и была необыкновенной. Во всяком случае необыкновенны были её большие серо-зелёные глаза, с оттянутыми чуть ли не к самым вискам внешними уголками. Она, как и все здесь, была худа. Чуть выступающие скулы и бледность не портили лица девушки, от этого глаза казались ещё больше. Светлые прямые волосы, теперь были собраны у самых концов какой-то тёмной простой резинкой, и девушка иногда смешно теребила своими пальцами торчащие из резинки кончики волос. Когда же она улыбалась, её глаза становились совсем узкими, делая её похожей на лису. В отличии от большинства Партизанок, она была аккуратна. Ходила в очень старых, застиранных, но чистых джинсах и клетчатой рубашке. Радисту не верилось, что она — одна из смертниц, которую тоже ждёт Верхний лагерь.
— А сколько тебе?
— Мне — двадцать...
— Тебе осталось только три года?
— Аж три года! По нашим меркам это не мало.
Девушка печально улыбнулась. Радисту не хотелось не только говорить, но и думать о том, что ждёт его собеседницу, и он решил перевести разговор:
— А что укололи той девушке?
— Опий. Верхние лагеря кроме картофеля выращивают мак, из него делают опий.
— Наркотик?
— Да. Здесь он используется только в медицинских целях, как наркоз и обезболивающее. А в Верхних лагерях он разрешён всем в неограниченных количествах.
— Ты хочешь сказать, что там разрешена наркомания?
— Понимаешь, через два-три года жизни в Верхнем лагере, а иногда и раньше, организм человека начинает разваливаться. Они испытывают почти постоянную боль. Выход один — наркотик.
Партизаны, охмелевшие от своего пойла, быстро позабыв все остальные поводы, перешли к чествованию пришельцев из Московского метро. Заплетающимися языками они возглашали появление москвичей, чуть ли ни как знак свыше, непременное свидетельство скорых перемен в их жизни. То, что их гостей принудительно обезоружили и ещё совсем недавно допрашивали в Верхнем лагере, решая, не пустить ли их в расход, местных совершенно не смущало.
Светлану позвали, она ничего Радисту не сказав вспорхнула и исчезла в толпе. Он удивлённо рассматривал незанятый им узенький край табуретки, на котором умудрилась полчаса просидеть эта хрупкая девушка. Радист, надеясь, что Светлана ещё придёт, не решился занять её «территорию» и даже немного подвинулся к другому краю. Радист для себя уже чётко определил, что Светлана — это единственный объект Муоса, который произвёл на него положительное впечатление. Всё остальное ужасало и вызывало отвращение.
У местных начались танцы. Лучше бы их не видеть вообще. Полтора десятка глоток завыли, выводя душераздирающую мелодию, под которую ещё несколько парней и девушек посыпали речитатив на каком-то местном наречии:
Ещё в начале завываний желающие потанцевать из местной молодёжи, которых оказалось довольно много, повизгивая от предвкушения, стали выбегать в центр платформы, быстро раздвигая стулья и лавки. Радиста бесцеремонно подняли с его табуретки и отодвинули в толпу зрителей, которые, нервно подёргиваясь в такт мелодии, уже хлопали в ладоши. Танцоры становились в плотный строй. Каждый в строю делал четыре шага на месте, после чего подпрыгивал, одновременно поворачиваясь против часовой стрелки на 90 градусов, снова делал четыре шага и так дальше. Радист думал, что это только вступление, и дальше начнётся настоящий танец. Но местные со счастливыми лицами делали одно и тоже незамысловатое движение, вращаясь всем строем в одну сторону. Танцоры уже перекрикивали певцов:
Когда у этой примитивной баллады случался припев:
Его орали во всю глотку все, кто мог орать: даже маленькие дети и взрослые специалисты. Они явно доводили себя этой песней до исступления: у некоторых на глазах были слёзы, кто-то остервенело махал кулаками каким-то невидимым врагам.
Когда, наконец, эти дикие вопли-танцы закончились, к великому ужасу Радиста строй танцоров не расходился. Многие стали кричать: «Ещё! Ещё!». Певцы, уже охрипшими голосами, начали ту же песню...