После праздника все разошли по своим квартирам. Радисту досталась очень маленькая квартирка, такая, что там с трудом могли поместиться лёжа два человека. Она была сделана на подобии шалаша из пучков связанных между собой побегов. Шалаш был собран не аккуратно и имел широкие щели. Он создавал лишь какое-то подобие «дома». Дверью служила свисавшая циновка из таких же побегов. Крыши в шалаше не было и сюда проникал сверху свет от единственной включённой на ночь лампочки под потолком станции. В минском метро тоже было деление на ночь и день. Но в условиях такой скученности покой ночи был очень условен. Где-то на станции писклявыми голосами кричали маленькие дети. Как минимум в двух местах слышались громкие стоны и повизгивания пар, получавших удовольствие, пожалуй единственное доступное здесь в неограниченных количествах удовольствие. Десяток глоток издавали громоподобный храм. На ферме визжали свиньи и козы, которые в метро не научились делить сутки на день и ночь. Всё это не на шутку раздражало и заснуть было тяжело.
Радист размышлял об увиденном за сегодня. Москвичи думали, что они мучаются в застенках своего метро. Но на самом деле их жизнь для минчан показалась бы раем. В Москве был голод, но только на самых неблагополучных станциях. Там люди жили, пока их не убьют или они не умрут от старости или болезней, и не должны были в юном возрасте подыматься в радиоактивное пекло. Там были палатки, которые можно было считать настоящим домом. Там не было агрессивного леса с его лесниками под боком. Там радиация не проникала на станции и не было столько мутантов. Там не надо было по достижении какого-то там возраста идти на верную, медленную и мучительную смерть. Там не женились дети, чтобы быстрее получить от недолгой жизни всё, что она может дать перед тем, как уйти в Верхний лагерь.
Ему хотелось вернуться домой, в Москву, в Полис. Там его не любили, но там была безопасность, сытость и не надо было видеть горе и страдание этого народа, не нужно было видеть этих мутантов.
Его размышления плавно переходили в дрёму, сопровождавшуюся кошмарами. Он один продирался в туннеле по местному лесу. Кругом на побегах растения висели полуистлевшие, мокрые и вонючие трупы людей в форме военных Рейха. Он уже чувствовал, как у лесников раскрываются шишки и оттуда выпархивают смертоносные побеги растения. Его вот-вот достанут. Лес начал его обхватывать побегами за ноги и за руки. Лес шептал девичьим голосом:
— Мой миленький, мой хороший...
Побеги леса совсем сковали его тело, он не мог шелохнуться и тогда один побег стал проникать в рот Радисту, коснулся его языка.
В этот момент Радист открыл глаза и чуть не закричал. Он сразу не понял, в чём дело, а когда понял, то грубо отстранил от себя девичье тело. Перед ним была малолетняя вдова Катя, которая целовала его. Она была совершенно голая. Радист ошарашено спросил:
— Ты чего?
Катя настойчиво схватила его руками за голову и пыталась залезть на него:
— Не бойся, мой миленький. Со мной можно, как захочешь, и я могу сделать, как захочешь, только люби меня, только не прогоняй.
От Кати исходил сильный запах пота, немытого тела и прокисшего молока. Женского молока. Радисту стало противно и одновременно стыдно от осознания того, что его могут сейчас увидеть уновцы. Он снова оттолкнул Катю со словами:
— Уходи, Катя, уходи. Я не буду этого с тобой делать.
— Но почему? Ты ведь не знаешь, как я могу! Я же больше ничего не прошу от тебя. Только возьми меня.
Она пыталась схватить Радиста руками между ног и он открыл рот, чтобы закричать. Но тут услышал знакомый голос Светланы, открывшей «дверь»:
— Катенька, уходи отсюда. Гость же сказал, что тебя не хочет. Иди, там твои дети.
Внезапно Катя разрыдалась и истерично начала причитать:
— Да что тебе мои дети? У тебя же своих нет! Что вы все на мне крест-то поставили? За что мне наказание такое!?
Последние слова она почти кричала и выбежала из палатки, громко и уж совсем по-детски всхлипывая. Светлана, проводив Катю взглядом, обратилась к Радисту:
— Можно войду? Да ты не бойся, я приставать не стану. И не думай, что я подслушивала, просто моя квартира рядом.
— Да ладно, входи... Чего это она?
— Решила тебя соблазнить. По нашим законам, если она от тебя забеременеет, ты будешь вынужден на ней жениться. А так, бедняжке, мало что светит. Мужиков-то у нас меньше, чем баб. Кто её с двумя детьми, да такую несимпатичную возьмёт...