Наконец, они увидели ворота. Радисту хотелось быстрее покинуть этот опостылевший беззвучный туннель и вывести отсюда Светлану и Майку. Он взял Светлану за локоть и пошёл с нею вперёд, ближе к воротам. Неожиданно ворота раскрылись. Они вошли на Октябрьскую — станцию Центра. Здесь было необычно чисто и светло. Каких-либо строений и палаток здесь не было.
Их встречали. Когда Радист увидел Октябрьцев, у него сжалось сердце. Они стояли в строю на платформе. Их было человек сто: мужчины и женщины. Они выстроились поперёк платформы в шесть или семь шеренг. Все они были в нацистской форме, почти в такой же, как у русичей — военных с родной станции Радиста. Только на рукавах у них повязки не с коловратами, а с орнаментами зелёного цвета на белом фоне — видимо какой-то белорусский символ.
Уновцы, испытывая почти врождённую ненависть к фашистам, остановились и невольно приподняли стволы автоматов и пулемётов. Но ходоки знаками показали, что здесь боятся нечего, и отряд вошёл на платформу.
Но почему так трудно идти?! Почему всё происходит так медленно?!
Молодой фашистский офицер выступил вперёд и скомандовал:
— Огонь!
Фашисты подняли свои арбалеты и выстрелили. Веер арбалетных стрел медленно приближался к уновцам и ходокам. Страха не было. Радист, не глядя на Светлану, сделал шаг в сторону, чтобы заслонить её собой и сразу же нажал спусковой крючок своего автомата, наведённого в строй фашистов. Спецназовцы тоже стреляли, но пули, словно заколдованные, очень медленно вылетали из стволов. Их даже было видно — эти продолговатые стальные обрубки плавно, по прямой, летевшие к фашистскому строю.
Пятеро ходоков бросились вперёд, на ходу отбрасывая уже разряженные арбалеты и выхватывая мечи из ножен. Они бежали чуть медленней пуль. Первые пули достигли строя фашистов. Фашисты, убитые и раненные, падали на платформу, истекая кровью.
Ходоки врубились в поредевший строй фашистов, умело, но медленно, нанося удары мечами. Остававшиеся в строю фашисты спокойно перезаряжали арбалеты. Они синхронно взвели их и расстреляли в упор ходоков.
Дехтер надрывным голосом прокричал: «Назад!». Это прозвучало, как шёпот, но ходоки и спецназовцы начали отступать во мрак туннеля. Патроны в автомате Радиста закончились. Его щёку обдало жарким воздухом, и тут же он увидел медленно уплывающую вперёд и оставляющую шлейф дыма гранату — последнюю гранату в их гранатомёте. Фашисты уже сделали третий залп и густой веер арбалетных стрел приблизился к ним. Радист повернулся, чтобы увидеть, где Светлана с ребёнком. Пока поворачивался, увидел гранатомётчика, который опускал после выстрела с плеча свой гранатомёт. В грудь бойца медленно и беззвучно вошли одна за другой три стрелы, потом ещё одна воткнулась ему в живот. Также медленно, словно скальпель хирурга, что-то вспороло спину Радиста.
Резкая боль разлилась от шеи до поясницы. Ноги подкосились, но Радист, стиснув зубы, заставил себя идти. Он чувствовал тяжесть торчавшего в спине предмета, излучавшего в его тело ядовитую боль. Силы его покидали. Как во сне он наблюдал за товарищами: уновцами и ходоками. И те и другие делали беспорядочные беззвучные выстрелы в сторону фашистов. Видел смятение на их лицах. Где же Светлана? Вот она — уносит на руках Майку. Он видел только её голову и голову девочки — несколько спецназовцев и ходоков, сомкнувшись, сделали живую стену, не позволявшую фашистам застрелить девочку. Молодцы ребята! Но почему они так встревожено оглядываются назад?
Радист, превозмогая себя, обернулся. Казалось, что они уже отступали целую вечность, а на самом деле отошли вглубь Большого Прохода всего метров на тридцать. На фоне зева ворот Октябрьской стояла ровная шеренга фашистов. Были видны только их силуэты. Их осталось не больше двадцати, но они уже целили свои арбалеты. Неслышный спуск пружинных механизмов и снова стрелы, как ненасытные насекомые, летят в сторону партизан и москвичей.
Прошла ещё одна вечность и одна из стрел с хрустом вошла в левое плечо Радиста. Рука онемела. «Жаль, что не в голову», подумал Радист, «Зачем мне эти мучения?». Сил идти уже не было, он стал оседать на колени. Вспышка. «Молодцы, мужики, метко гранату бросили», — уже как отдельно от себя подумал Радист. Со стороны станции остался один фашист. Его не было видно, но Радист, почему-то, понял, что это тот офицер — командир Октябрьцев, которого он видел на самой станции. Офицер смеялся и кричал: