Наконец гостей отвели в отведенные им квартиры, которые пролетарии гостеприимно освободили по распоряжению своего руководства. Радист должен был ночевать в хижине на третьем этаже, под самым сводом станции, с двумя бойцами из московского отряда. Он уже лег на топчан, когда в дверь постучали. Местная девочка с серьезным видом и смеющимися глазами спросила:
— Кто у вас тут в радиво разбирается?
Радист недоуменно ответил:
— Ну я…
— Вас просят подойти к начальству, хотят с вами посоветоваться.
Радист вышел и проследовал за девчонкой.
Когда он проходил мимо одной из хижин, из дверного проема неожиданно выпорхнула худая рука и, схватив его за локоть, потянула внутрь. Рука принадлежала Светлане. Игорь начал объяснять, что его ведут для консультации, на что девушка рассмеялась:
— Не сердись, это я за тобой послала. Больше всех твои познания здесь интересуют меня.
— Зачем?.. И где Купчиха? Разве вы не вместе ночуете?
— У нее здесь парень, она у него останется. А мне одной скучно. Так хочется с тобой поговорить… Может, побольше узнаю… о радио… — Светлана лукаво улыбнулась и поцеловала его, нежно обняв за шею. Затем отстранилась от оторопевшего Радиста и тихо, глядя в глаза и совсем затуманивая ему голову, произнесла: — Да ты не бойся меня…
…Они лежали под старым одеялом, прижавшись друг к другу. Светлана, шепча на ухо, рассказывала свою историю:
— Мой отец погиб, когда я была еще маленькой, он стоял в дозоре, и на станцию ворвался змей…
— Кто?
— Ну такой червь длиной метров тридцать и толщиной с метр. Они роют норы. Питаются всем живым. Ужасная смерть… Мать не выдержала — ей все это снилось без конца, и в результате она сошла с ума. Таких у нас не держат. Ее раньше срока отправили в верхний лагерь. Сейчас она уже умерла. А мы с братом осталась на попечении сообщества. Когда мне было девять, а ему семь, на лагерь напали дикие диггеры. Они забрали много детей из приюта, меня и брата тоже. Нас тащили в темноте по каким-то норам, туннелям, переходам. Я пыталась вырваться — меня за это сильно били и, кажется, делали со мной еще что-то. Не хочу об этом вспоминать… Меня потом нашли в туннеле, ведущем к станции. Одному Богу известно, как я там оказалась. Вряд ли убежала сама. Может, светлые диггеры отбили и направили к дому… А брат мой, Юрка, так и не вернулся…
Меня увезли с обозом в больницу Центра. Долго лечили, только… — Светлана как будто задумалась, стоит ли об этом говорить, — только детей у меня никогда не будет.
В Центре я получила хорошее образование, должность моя мне очень нравится. Жаль, права на долгую жизнь она не дает… Ты, Игорь, не думай, что я жалуюсь. Просто не с кем мне здесь поговорить, а иногда так тоскливо. У меня был муж, Саша, ходил с обозом. Сам видишь, какие они все разговорчивые. Видела я его редко — то он в походах, то я в командировках. А мне уже скоро в Верхний Лагерь идти. Жизнь, оказывается, такая короткая… То, что мы сегодня с тобой вместе, — ничего не значит. Ты можешь больше ко мне не подходить и даже не смотреть в мою сторону. Я не обижусь.
Игорь прижимал к себе девушку и от жалости, бессилия изменить что-либо, кусал себе губы. А потом сказал:
— Я тебя не отдам в верхний лагерь.
— Глупенький… Если б это было возможно… Но все равно спасибо… Спасибо тебе за то, что ты пришел в наше метро, спасибо за эту ночь и за эти слова…
Пролетарская добавила к обозу одну велодрезину со своим товаром и отряд в пятнадцать ходоков. Степан Дубчук, прощаясь с Дехтером и Расановым, сказал:
— Извините, мужики, но больше народа в сопровождение вам дать не могу: Батура с Тракторного прислал письмо, просит помочь при штурме леса. Я беру своих бойцов и сам иду туда. Думаю, одолеем — слышал про ваш огнемет. Ну, а вам желаю удачи. Обязательно посетите отца Тихона. И еще: дед Талаш совсем ослаб, не смог выйти к вам. Но тебе, Дехтер, он просил передать, чтобы ты помнил о своем обещании. Надеюсь, еще увидимся…
Провожать обоз вышел чуть ли не весь лагерь. Все желали счастливого пути, женщины и дети плакали, мужики жали руки. Потом местный священник высоким голосом начал читать «Отче наш», все опустились на колени и стали молиться об уходящих. Радист смотрел на этих молящихся людей, и ему стало стыдно за высказанную Светлане издевку в адрес их веры.
Со слов партизан, туннель Пролетарская-Первомайская был одним из самых безопасных в Минском метро. Но ходоки почему-то держались напряженно и были сосредоточенны. А вот спецназовцы, наоборот, повеселели: после оказанного им радушного приема Муос уже не казался таким враждебным, а местами даже навевал игривые настроения, которые выражались в грубоватых шутках по поводу минчанок.