Фабрикант не договорил. Он увидел вдруг, что доктор сорвался с места и, разбрызгивая лужи, бежит к нему. Лицо научного консультанта было перекошено от страха, бородка болталась с одной стороны.
— Он идет сюда, ведеор Браск! — завопил Канир, подбежав к машине. — Я не хочу с ним встречаться! Это пахнет скандалом!
— Экий же вы трус, ведеор доктор. Испугались какого-то незнакомого старикашки! Сейчас я с ним поговорю по-нашему, по-марабрански!
С этими словами фабрикант одернул пиджак, проверил, держится ли приклеенная бородка, раскурил сигару и смело пошел навстречу неведомым пришельцам.
Старик в сверкающей ризе и перепачканный грязью молодой крестьянин в майке уже поднимались по склону холма. Подпустив их шагов на двадцать, ведеор Браск вынул изо рта сигару и зычно крикнул:
— Эй вы, что вам тут надо?!
Старик не ответил и продолжал взбираться на холм. Крестьянин от него не отставал.
— Вы оглохли?! — снова заорал Куркис Браск. — Сюда нельзя! Здесь происходит съемка фильма! Слышите? Уходите сейчас же обратно!
Однако и на сей раз старик не обратил ни малейшего внимания на эти грозные окрики. Уставившись Куркису Браску прямо в лицо своими огромными черными глазами, он подходил все ближе и ближе, величественный, невозмутимый, суровый…
— Сумасшедший какой-то, — проворчал Куркис Браск смущенно и счел разумным ретироваться на всякий случай к машине.
Через минуту сюда подошел и странный старик со своим молодым спутником.
Куркис Браск, развалившись на крыле автомобиля, преспокойно попыхивал сигарой и с самым независимым видом осматривал пришельцев.
Узнав в молодом крестьянине того самого безбожника, которому он недавно уплатил пятьдесят суремов за уход с холма, ведеор Браск уже раскрыл было рот, чтобы разразиться справедливым негодованием, но его опередил старик в мантии.
Старик начал говорить. При первых же звуках его голоса Куркис Браск прикусил язык, выронил сигару в грязь и уставился на старца вытаращенными глазами.
— Что вы тут наделали, негодяи?! — загремел старик, широким взмахом указав на опустошенные поля.
— А вы кто такой? — взвизгнул Куркис Браск и, вскочив на ноги, принял оборонительную позу. — Какое ваше дело, чем мы тут занимаемся?! Убирайтесь отсюда, пока я не вышел из себя и не оттаскал вас за вашу дурацкую белую бороду!
— Молчать!! — оглушительно рявкнул старец. — Я тебе покажу, червяк ты ничтожный, кто я такой! Я — бог единый! Я вседержитель неба и земли! Я создатель и повелитель вселенной! Я пришел сюда судить и карать таких мерзавцев, как ты и твои сообщники!
Доктор издал горлом жалобный писк подстреленного зайца и юркнул в машину. Перепуганный, бледный Куркис Браск шмыгнул на сиденье водителя и захлопнул за собой дверцу. К счастью, мотор удалось запустить сразу. Мощный лоршес взревел и рывком снялся с места. Колеса отчаянно буксовали в грязи, но машина все же двигалась вперед, вниз с холма. Минут пять она барахталась в вязкой глине проселка, но потом, добравшись наконец до шоссе, сразу развила предельную скорость и умчалась прочь, на север, по направлению к далекой Сардуне.
Проводив беглецов суровым взглядом, старец обернулся к своему юному спутнику и самодовольно прогудел:
— Как я их, однако, напугал, друг Дуванис! А? Да и шутка ли сказать: сам бог единый явился на Землю!
Дуванис посмотрел на старца с недоверием:
— Вы по-прежнему утверждаете, ведеор, что вы бог единый?
— По-прежнему, сынок, по-прежнему.
— Но в таком случае, ведеор, за что же вы ругали этих киношников? Они и вообще-то ни при чем, а если вы бог, то тем более. Ведь если вы бог, то значит, вы сами все это тут и натворили!..
— Постой, друг Дуванис! Дело тут немного посложнее, чем тебе представляется. Что я бог — это верно. Но тут надо разобраться. Один умница как-то заявил, что бог настолько всемогущ, что может даже не существовать. Это очень остроумная мысль. Но дело, друг Дуванис, не только в том, существует бог или не существует. Люди умные, честные и смелые, так же как и ты, просто не признают никакого бога и руководствуются в жизни только совестью и разумом. И все же, несмотря ни на что, идея бога существует, она сильна еще и может развратить еще многие умы и сердца. А бог? Бог, милый ты мой, это пустое и нелепое измышление…
— Но тогда… тогда кто же вы, собственно, ведеор?! — вскричал Дуванис, совершенно сбитый с толку.
— Я?… Ну как тебе сказать… Я, если хочешь, воплощение бога. Не идеи бога — идеи вредной и нездоровой, — а именно бога, а следовательно, сам по себе я ровно ничего не значу. И в преступлении этом, свидетелем которого ты был, я отнюдь не повинен. Это твои киношники натворили. Они и меня-то, так сказать, вызвали из небытия, только я не знаю пока, кому и для чего это понадобилось.