— Да, следует помолиться Нанайе и попросить скорейшего исцеления, — Веста, приложив ладонь ко лбу, всхлипнула. — Ты, наверное, уже и передумал жениться. Я такая страшна-а-ая!
Прежде чем его отпустили, Леону пришлось выслушать полный возмущения злой судьбой монолог, в конце которого Веста снова всхлипнула и наконец уснула. И хотя шута Леон избегал все это время, тот настиг его у лестницы, появляясь из темной ниши с гобеленом.
— Отчего же принц невесел,
Рыжу голову повесил?
Под глазами сини тени,
В чреслах томной много лени?
Неужель забылось сено,
Где не прочь он был, наверно,
Получить в тот вечер порку,
А затем и пальчик в норку?
— Похабщина! — воскликнул Леон, злясь на себя — уши начинали гореть.
— Так как иначе, вы же существо нежное, не с ходу же вам вставлять, — проговорил Мурена, двигаясь рядом шаг в шаг так плавно, что не звенели и бубенцы на воротнике. — Возьмете меня на ярмарку?
— Тебе зачем?
— Так все там будут! Даже прислуга у вас нынче отпросилась, кроме самых дремучих: там факиры, заклинатели змей, бородатые женщины, сладости. Вы любите сладкое? — Мурена, очутившись на ступеньку ниже, преградил путь, а когда Леон шагнул в сторону, оттеснил его к перилам.
— Ты что делаешь? — Леон глянул с опаской вниз, в зал, где могли быть слуги. — А если нас увидят?
— Непременно, Ваше Превосходительство! Я слышу, как гремит поднос с едой — вашей невесте несут цикорий с молоком. Так что вы думаете, возьмете меня?
Неподалеку в самом деле звякнуло, и Леон сказал:
— Возьму!
От близости гибкого тела бросало в жар, и гореть начинали и скулы. Шут, ухмыльнувшись, отступил, а затем сбежал вниз, перескакивая через две ступени.
Леон ходил в цирк. Давно-давно, в детстве, и ему это посещение запомнилось одной смазанной пестрой картиной, пропитанной ароматом сладкой ваты и попкорна. Он был маленьким и сидел на коленях у тети, и это был самый чудесный вечер в его жизни. Повсюду щедрыми мазками накладывалось на холст волшебство с конфетками в жестяной баночке, с сосиской в теплой булке с горчичным соусом, с акробатами под куполом шатра и пуделями, танцующими на задних лапах. Но это все показалось Леону неумелым оттиском с настоящего полотна, когда он, одетый в красно-коричневый, смелый для его прежнего образа, но удивительно уместный для нового, костюм, выбрался из остановившегося у вереницы передвижных домиков экипажа. Из ближайшего к нему такого домика выпрыгнула девица в наряде из перьев и пробежала мимо, завязывая на ходу шнурки на лифе. Леон вдохнул глубоко — пахло жареным мясом, луком, карамелью и жженым сахаром, яблоками, сеном, лошадьми и дымом. Внутри, под ребрами, шевельнулось что-то, что потянулось туда, к шатрам, к смеху, визгам и флейте.
— Ваше Превосходительство? — прогнусавил Вилли, поправляя накрахмаленный воротничок. — Так мы идем?
— Разумеется, — очнувшись, сказал Леон. — Работорговцы, я слышал, в самом конце?
— Прямо за лавками некромагов, — сказал Мурена, и Леон понял, зачем он так хотел попасть сюда. Наверное, надеялся встретить кого-то из своих сородичей.
Как он и предполагал, герцог шел, вертя головой по сторонам и едва не открыв рот от восторга. Его все удивляло: танцовщицы, сгибающиеся пополам и выворачивающие суставы; балансирующие на шарах карлики, играющий на флейте старикан, висящий в воздухе у костра; надувающая цветные мыльные пузыри, размером превосходящие колесо от кареты, дама, которая занимала место рядом с торговцами сладостями; снующие в толпе дети с собаками, их хохочущие родители и полуголые леди в сверкающих нарядах, сшитых будто из драконьей чешуи; акробаты в трико, раскачивающиеся на трапециях, и факиры, глотающие огонь. Вилли, впрочем, глаза пучил не меньше и даже забыл про монокль, который должен был придавать ему солидности. Мурену эта мешанина из карликов, мечеглотателей и предсказателей, засевших в палатках между большими шатрами, не удивляла, и он даже немного позавидовал герцогу и его спутнику.
Лойд, навосхищавшись вслух, купил сахарных зверей на палочке и вручил всем по одному, а Вилли еще и пакет печеных яблок в карамели, для Весты. У разложившего свой товар — зелья, молотые кости, кровь редких существ в колбах, кладбищенские травы, сушеные части тел и прочее — на траве у чьей-то палатки торговца, Мурена отстал от спутников и прошелся за спинами хихикающих девиц.
— Смотри-ка, это правда оно!
— Не может быть!
— Да точно оно, гляди…
Девицы смотрели на засушенный мужской орган, хихикали и мялись, опасаясь уточнить, для каких целей приобретаются такие вещи. Раскуривающий набитую травами палочку торговец перевел с них взгляд на Мурену, хмыкнул и кивнул на место рядом с собой на расстеленном драном одеяле. Мурена, опустившись, взял протянутую палочку, зажал губами и втянул в себя дым. Такие штуки были в обиходе там, где он родился, и он уже забыл, что может случиться, если дышать дымом из этих трав. Окружающие его люди тут же начали слипаться в один гудящий яркий ком, звуки отошли назад, точно в уши забился песок, а вот лицо торговца, покрытое оспинками, проступило четче.