Заниматься этим лицом к лицу оказалось интереснее, Леон сразу понял, как много он потерял часом ранее, упустив возможность наблюдать за выражением лица Мурены, когда тот смотрел на него, удерживая за бедра и направляя. Леон кусал губы, то подстраиваясь, то сбиваясь с ритма, а когда Мурена начал растягивать свои в улыбке, закрыл глаза — смотреть на него в эти моменты и без того было жутко, а сейчас, когда в улыбке не проскальзывало ничего, кроме обещания иметь его до самого утра, еще жутче.
— Не смотри на меня так, когда выберешься к завтраку, — сказал Мурена, помогая ему потом найти штаны. — А то все сразу поймут, что ты не к кухарке ходил.
Леон одевался медленно, вынимая затем из волос сор и приглаживая их ладонью. До того, как проснутся слуги, оставалось меньше получаса.
— Расцветают цветом алым
На губах шальные мысли.
Ссыпать их, малые — к малым,
В паутине чтоб повисли,
Крупным бисером росы,
Влажными каплями сизыми.
Перевесят те весы,
Где чаша с твоим — огненно-лисьем.
Мурена, отогнув иглу, протянул Леону забытую брошь:
— Это я к тому, что ты рыжий, как потасканная гончими лиса. Знаешь, такая простушка-душка, а сама роет по пять нор на каждую сторону света.
— К твоему бреду я не привыкну, ты уж прости, — сказал Леон, забирая ее.
— Я сам никак не привыкну. Но это даже плюс — мне с собой никогда не скучно.
К общему завтраку для слуг, которым накрывали раньше господ, Мурена вышел с опозданием, затянув утреннее купание в роднике за герцогскими полями. Там же была искупана и лошадь Белла, наблюдавшая кувыркания на сене рядом со своим стойлом.
— Извини, подруга, в следующий раз мы пойдем в кладовку и никто не будет мешать тебе спать, — пообещал ей Мурена, стоя вместе с ней в ледяной воде.
За столом также присутствовали новенькие. Старший, Нико, ел за троих, куски мяса и тушеная капуста исчезали у него в пасти быстрее, чем кухарка успевала подставлять полные миски. Младший, Йоло, клевал всего понемногу, как воробей по зёрнышку, смотрел на всех из-под косой неровной челки и, в целом, напоминал Мурене Кори. На обеих тонких руках, до запястья, можно было рассмотреть следы ожогов.
— Садись давай! — прикрикнула вспотевшая от суеты кухарка, и Мурена опустился на скамейку рядом с садовником. — А ты чего такой помятый? Не выспался, по ярмарке шлялся, блудень?
— Зависть — это некрасиво, — зевнул Мурена. — Налей лучше лимонаду своего на абрикосах, — повернулся к альбиносу и спросил: — А ты чего такой кислый?
Йоло флегматично надкусил печеную картофелину, за него ответил Нико:
— Он всегда такой, с тех пор как нас сковали заклятием подчинения. Пришел маг и вырубил нас.
— А что было до того, как вас вырубил маг? — сощурился Мурена.
— На нас напали дикари в «Воробьиной вотчине», знаете, которые жрут сырую человечину. Мы вот к ним и угодили… Если бы раньше маги пришли, то их бы тоже порешили.
— Кто порешил? — прогудела за затихшим столом кухарка.
— Не могу сказать, это у Йоло спросите, — пожал плечами Нико. — Только он с тех пор не говорит.
Кухарка крякнула, поставила перед Муреной стакан и удалилась, поглядывая на братьев с осторожным неодобрением.
После завтрака Весту искупали, — за ширмой, ибо Нико присутствовал, подливая горячей воды, — намазали новой мазью и снарядили в путь. Нужно было посетить утреннее служение в храме, и так как в карете Весту доставлять было нельзя — можно было растрясти больные нутря, как сказали оба лекаря, то Нико вызвался нести ее на руках. Было недалеко, но…
— Но… — сказала Веста, замотанная в балахон, и сразу умолкла, поражаясь, как легко ее поднял громила.
— Вы же девочка, — сказал Нико добродушно. — Вас положено носить на руках.
— Чаще всего мы искушаемся плотью по нашему нерадению о своем спасении. Мы сами возбуждаем себя, и ослепленные страстью, хотим исполнить свое влечение и желание. На разных степенях духовного совершенства и похоть плоти рождается от различных причин. Надо внимательно следить за своими помыслами. Отсюда начинается падение, отсюда берет начало корень нашего духовного растления. Страсть или порок начинается с прилога, затем бывает сосложение, пленение, борьба и падение. Неисчислимы и неизобразимы искушения, наводимые демоном блуда. Тысячами видов завлекает несчастные души этот бес в сети вечной погибели.
Голос отца Брундо гремел раскатами под сводом небольшой церквушки. Сидящий во втором ряду Леон — первый занимали монашки и певчие — смотрел на статую женщины в струящихся одеждах, которая нависала над кафедрой проповедника и не мог отделаться от желания стряхнуть с бедра руку Мурены. Но еще больше хотелось эту самую руку переместить на пах.