Иногда улицы пустели полностью. Ты идёшь — и вдруг понимаешь, что вокруг нет ни души. Огромные дома, бесконечные окна — и всё молчит. Но я знал: за каждой занавеской кто-то стоит. За каждым стеклом — чьи-то взгляды.
Я начал чувствовать себя единственным живым в этом городе. Остальные — декорации, копии, механизмы. А сам Мурино… Он не был просто городом. Он управлял ими. И, возможно, мной.
Именно тогда я впервые задумался: а если я тоже — часть расписания? Только не заметил этого?
У меня началась паранойя! Я пил. Курил. Иногда хватал дешёвый порошок, который продавали у метро. Хотел заглушить эту жизнь-механизм, этот ритуал из крови и плоти. Но наркотики не спасали: галлюцинации становились ещё хуже. Я начинал видеть, как мясо свисает с перил лестницы, как лифт весь изнутри выстлан кожей, которая дышит, как занавески в чужих квартирах дрожат, будто там прячется что-то огромное, тёплое и живое.
Иногда я думал о родителях. Мы жили здесь, когда я был маленьким. Я помню их руки: отец — жёсткий, пахнущий табаком и перегаром; мать — тонкая, усталая, с синяками под глазами. Однажды я проснулся ночью и увидел, как они стояли на балконе. Оба. И смотрят на меня через стекло. Не двигались, не моргали. В их глазах не было ничего. Утром я проснулся один. Никто так и не сказал, куда они делись. Соседи отвечали одинаково: «Уехали». Но я знал — из Мурино никто не уезжает.
Я пытался работать. Заставлял себя ходить в офис. Но всё было не так. Коллеги сидели ровно, в одинаковых позах, и печатали на клавиатурах один и тот же набор букв:
МЯСОМЯСОМЯСОМЯСОМЯСО.
Я проверял — экраны пустые. Только серый свет. А пальцы всё равно стучали.
А однажды ночью я проснулся и увидел — у меня на руке лежит чужая ладонь. Живая, тёплая, обрезанная по запястью. Я закричал, ударил её об стену, но она не исчезла. Она медленно поползла обратно ко мне. Пора завязывать с наркотой... А может, дело вовсе не в наркотиках?
Глава третья
Я всё чаще переставал понимать, где сон, а где явь. Иногда просыпался и видел перед собой потолок, покрытый серыми разводами влаги, — но если моргнуть, разводы превращались в лица. Без глаз, без ртов, с пустыми отверстиями, из которых капала вода.
Я стал пить больше. Горькая жидкость согревала внутри, разжигала огонь, и на несколько часов я забывал, что нахожусь в Мурино. Но вместе с облегчением приходили галлюцинации. Я видел, как мясо проступает на стенах, как обои дышат, как из выключателя вылезает тонкий, склизкий язык.
КА2 заметил это и сказал, что мы должны расследовать город глубже. Он предложил ночью обойти несколько домов — те, что, по его словам, никогда не существовали днём. Я зачем-то согласился.
Мы вышли после полуночи. Морозный воздух обжигал лёгкие, но запах здесь был всегда один — мокрый бетон. Дома вокруг казались выше обычного. Окна светились мягким жёлтым светом, но ни в одном из них не двигалась тень.
— Видишь? — сказал он. — Они все ждут.
Я не стал спрашивать — кто.
На углу улицы стояло новое здание, которого я раньше не видел. Оно было слишком узким, слишком высоким, будто тонкая игла. Фасад облеплен стеклом, но сквозь него не было видно ничего. Мы зашли внутрь.
Подъезд оказался странно тёплым. Стены влажные, блестящие, будто покрытые слизью. Под ногами хлюпала вода — или не вода. Слабый кислотно-жёлтый свет исходил от лампочек.
На первом этаже мы нашли дверь. Она была полуоткрыта, и изнутри доносился гул. Не электрический — живой. Низкий, ритмичный, как сердце. Я шагнул ближе — и увидел, как внутри комнаты сидели жильцы. Те самые люди, которых я видел каждый день. Соседка с цветами. Врач с вареньем. Дети с площадки. Все они сидели в круге, спинами наружу. Головы запрокинуты, рты открыты. Изо ртов сочилась густая, тёмная жидкость, струилась по подбородкам и стекала на пол, собираясь в лужу. Лужа пульсировала, как живое.
Они издавали тот самый гул. Все одновременно, одним ритмом.
Меня вырвало прямо на пороге.
КА2 положил руку мне на плечо и прошептал:
— Не смотри. Если они увидят тебя — ты станешь одним из них.
НО Я УЖЕ ПОСМОТРЕЛ! Я почувствовал, как десятки пустых глаз повернулись на нас. И гул изменился. Он стал громче, ближе, и в нём появилось моё имя.
Я закрыл уши ладонями.
— Боже! Заткнитесь, мрази! ЗАТКНИТЕСЬ!
Но имя звучало не в ушах. Оно гремело прямо внутри черепа. Мозг словно гнил, темная жидкость ползла ко мне. Я не выдержал. Когда гул стал произносить моё имя всё громче и громче, когда десятки безглазых лиц в комнате одновременно повернулись на нас, я понял: если останусь ещё хоть секунду — сойду с ума.