— Бежим! — крикнул КА2, и его голос треснул от ужаса.
Мы сорвались с места, рванули обратно в коридор. Сзади послышался хруст, будто кто-то ломал огромное сырое ребро. Гул усилился, стал ритмом, ударяющим прямо в виски, заставляющим сердце биться в такт. Я оглянулся — и увидел, как соседи поднимаются. Их тела двигались неправильно, словно дёргались на невидимых нитях. Рты остались открыты, и из них тянулись струи густой чёрной жижи, капая на пол, оставляя жирные следы.
Я не думал. Я просто бежал. Под ногами плескалось что-то вязкое. Каждый шаг отдавался противным чавканьем, будто я топтался по внутренностям.
— Быстрее! — крикнул КА2, хлюпая ногами по жирному полу.
Мы свернули за угол, и мир перед нами изменился. Лестницы не было. Вместо неё тянулся узкий проход, сжатый со всех сторон, словно глотка чудовища. Стены дышали. Каждый вдох обдавал нас горячим паром, каждый выдох — холодным смрадом.
Я хотел повернуть обратно, но позади уже слышался топот. Тяжёлый, синхронный, как удары барабанов из костей.
Мы бежали по коридору, и с каждым шагом он становился длиннее. Лампочки мигали, жёлтый свет дёргался. Стены были влажные, и я понял — это не штукатурка, не краска. Это плоть. Настоящая, с прожилками, с каплями жира, с запахом крови. Я задел рукой стену и почувствовал, как она вздрогнула, будто от боли.
Мы вырвались. Я не помню, как именно — только бег, боль в ногах, гул за спиной, хлюпанье по жирному полу и крики КА2.
Потом всё оборвалось. Будто мир дёрнули за нитку и выключили.
Я упал на землю, лицом в снег. Холод пробрал до костей. Вдохнул — и лёгкие обожгло свежестью. Больше не было тесных коридоров, плоти, гулких шагов за спиной. Только белый туман вокруг.
Мы спаслись.
Я встал, огляделся. Но дома, из которого мы сбежали, не существовало. Ни подъезда, ни окон, ни квартиры. Лишь туман, клубящийся во все стороны, скрывающий за собой пустоту.
КА2 стоял рядом молча. Мы обменялись взглядом, но слов не нашлось. Долго шли в тишине, пока не показалась моя улица. Там уже начинался снегопад — резкий, с колючими хлопьями, что хлестали по лицу.
Мы попрощались у остановки. Я пожал руку КА2 — его ладонь была холодной, как лёд. Он сказал короткое «держись» и исчез в белой пелене.
Я двинулся к дому. Снег валил стеной, и мне показалось, что в просвете тумана кто-то идёт рядом. Силуэт. Высокий, знакомый. Он двигался так, как всегда ходил КА2. Ошибся дорогой, что ли?
— Эй… — вырвалось у меня.
Но силуэт растворился, будто его и не было.
— Главное, чтобы не заблудился, — подумал я.
Не знаю, может, это был глюк. Может, усталость. Я не придал этому значения.
Добравшись до подъезда, я поднялся на свой этаж. Коридор встретил меня тишиной, как будто всё происходившее было лишь кошмаром. Я закрыл дверь квартиры, снял промокшую одежду и лёг в кровать.
Туман всё ещё стоял перед глазами. Он был повсюду, даже здесь, в комнате. И вместе с ним — чувство свежести, страха и абсолютной беспомощности.
В эту ночь я выкурил 12 сигарет...
Глава четвертая
Я не спал. Лежал на кровати с открытыми глазами, в темноте, и курил сигареты одну за другой. Табачный дым стелился по потолку, клубился в углах, словно продолжение того тумана, из которого мы выбрались ночью. Бессонница жгла мозг, сердце било ритм, похожий на тот, что гремел в стенах того дома.
Каждый раз, когда закрывал глаза, мне казалось — снова вижу коридор, руки из плоти, соседей с разинутыми ртами. Поэтому глаза оставались открытыми. Пусть даже они горели от усталости.
К утру я поднялся, сгоревший, сухой внутри, словно пустая оболочка. Подошёл к окну, раздвинул шторы.
И тут меня пронзило странное чувство. На улице было тихо. Слишком тихо. Не было соседки, которая всегда поливала цветы ровно в шесть утра. Не было доктора с его кашей и кровавым вареньем. Не было детей с площадки, что обычно начинали орать и носиться по двору ещё до школы. Пустота.
Я смотрел вниз и не узнавал двор. Даже ветер, казалось, не шелохнул ни одного пакета, ни одной ветки. Всё застыло.
И тут я вспомнил мать.
Она всегда вздрагивала, если случайно коснуться её плеча или руки. Не просто вздрагивала — дёргалась всем телом, будто её ударили током. В детстве это пугало меня. Я спрашивал: «Мама, ты чего?» Она отмахивалась, мол, нервная. Странная была...
Я сел на подоконник, затянулся. Вкус табака был горьким, но привычным. Здесь, в квартире, было спокойно. Слишком спокойно. Я даже почти поверил, что всё закончилось, что ночные кошмары — всего лишь глюк, перегар и усталость.
Но в этой тишине было что-то не то. Неестественное. Покой, который не приносит облегчения, а лишь давит, как ватное одеяло на лицо.