Я не знал, сколько времени бежал. В тумане часы не имели значения — здесь не существовало ни утра, ни вечера. Только вечная белая пустота, в которой звуки глохли, а собственные шаги казались чужими. Я останавливался, падал на колени, курил, дрожа руками. Табак был мокрый, липкий, но всё равно я тянул дым — он хоть как-то держал меня на грани. Голова кружилась, лёгкие хрипели, но без дыма было ещё хуже.
Туман был не просто воздухом. Он имел вес, плотность. Каждый вдох будто забивал бронхи холодной ватой. Я ловил ртом кислород, как рыба, выброшенная на берег, и при этом чувствовал, что кто-то рядом дышит вместе со мной. Сначала — лёгкий свист. Потом — чьё-то дыхание в унисон. Чужое, тяжёлое, словно огромные лёгкие раздувались рядом.
Я замер.
— КА2? — выдавил я шёпотом.
Ответа не было.
Но я клянусь, в метре от меня кто-то выдохнул.
Я продолжил идти. Медленно, осторожно, выставив руки вперёд. Под ногами хлюпало — не то грязь, не то мясо. Иногда мне казалось, что я ступаю на чужие ладони, на лица, но я не смел проверить.
И тут впереди показался силуэт.
Высокий. Чёрный. Стоял неподвижно, будто вырезанный из тумана. Я рванулся вперёд — сердце забилось, в горле пересохло.
— КА2!
Силуэт шагнул ко мне. И чем ближе он становился, тем сильнее я понимал: это не КА2. Ноги его были длиннее человеческих. Руки касались земли. Голова — вытянутая, будто из неё когда-то пытались сделать человеческое лицо, но забыли, как оно выглядит.
Я попятился назад. Силуэт вытянул руку — и я увидел пальцы. Слишком много пальцев. Они тянулись ко мне, дрожали, щёлкали, как ветки в мороз.
Я бросился в сторону. Долго ли я бежал — не знаю. Мир превратился в кашу: снег под ногами, белая завеса вокруг, жгучая боль в лёгких. Иногда мне казалось, что я больше не бегу — туман сам несёт меня, толкает вперёд.
И вдруг всё изменилось.
Я оказался на пустыре. Заброшенные дома, промстройка. Но они были странными — их стены дышали. На бетоне выступали поры, как на коже. С крыши стекал жир, и он капал вниз, собираясь в лужи.
Я узнал одно из зданий — оно было частью того района, где когда-то жил. Но теперь оно превратилось в кашу из кожи, костей и мяса.
— Господи… — прохрипел я.
И тут я понял: город жив. Всё Мурино — единый организм. Каждый дом, каждая стена, каждый подъезд — часть организма. И все те люди, которых я видел раньше, были его органами. Их жизнь была расписана по часам не потому, что они люди, а потому, что они клетки.
И я… Я тоже был клеткой.
Туман становился гуще и гуще. Я был в отчаянии. Из тишины послышался голос:
— Быстрее…
Я замер. Это был голос КА2. Хриплый, как будто издалека, из самой глубины тумана.
— Быстрее! — повторил он.
Я вскочил и бросился вперёд.
Но каждый шаг давался тяжелее. Будто ноги путались в кишках, которых я не видел, но которые были здесь. Я чувствовал, как они наматываются на щиколотки, как липнут к коже.
Я рванулся, но упал снова. Рядом лежала белая кружка. Та самая. Я отшвырнул её, но она вернулась — я снова упал на неё. Вновь и вновь. Будто сам туман навязывал её мне.
— Быстрее… — снова шёпот, и я понял: голос шёл не откуда-то, а из меня. Изнутри.
Я заорал.
Громко, отчаянно, пока не осип. Бил кулаками по земле, по себе, по воздуху. Кричал, что не хочу быть частью этого. Но туман всё равно заползал в рот, в нос, в уши.
И тут я увидел.
Передо мной, в белом мареве, проявился силуэт матери. Она стояла, как в моём детстве, худенькая, дрожащая. И всё время вздрагивала, как тогда, когда я случайно прикасался к ней. Только теперь вздрагивала не от страха — а оттого, что внутри неё что-то двигалось.
Я упал на колени.
— Мама…
Она протянула руки. Я бросился к ней, но, коснувшись, понял, что держу не её руки. А куски мяса. Сырые, тёплые. Они дёргались у меня в ладонях, и я закричал. Я рванулся прочь.
И чем дальше уходил, тем сильнее чувствовал: тревога не уходит. Она только растёт. Туман становился плотнее. Я больше не видел дороги. Я больше не видел себя.
Оставалась только мысль: я здесь один. А Мурино дышал рядом.
Глава пятая
Я не знал, сколько времени брёл по туману. Казалось, он был вечен, он не кончался и не менялся. Белая пустота становилась серой, затем темнела, затем снова обретала молочную плотность. В какой-то момент я понял: я не шагаю по земле, а просто завис в нём, как муха в паутине.
Я снял одежду. Она липла, как чужая кожа, отдавала тухлым мясом. Голый, дрожащий, я шёл дальше. Каждый вдох был пыткой: туман вжимался в лёгкие, и я чувствовал, как он живёт во мне, как обрастает в груди тяжёлым мхом. Я кашлял, рвал себе горло, но вместо слизи выплёвывал кровь — как будто сам стал частью этого марева.