— Ко мне? — его лицо выразило удивление. — Кто?
— Иди, иди! Там узнаешь, — ответила вахтёрша и удалилась.
Ермил бросил ветошь в ящик под навес и пошёл на вахту. Шёл и думал — кто мог к нему придти? Родственников здесь в городе у него не было, с родины к нему никто не мог приехать. Наверно, ошиблась тетя Женя…
Он вышел в вестибюль, где у двери была отгорожена проходная. От стенки отделилась маленькая фигурка, и в просторном помещении раздался стук башмачов.
— Папка! — прозвучал детский голосок. Девочка уцепилась за руку Ермила.
— Вера, — произнёс Ермил, узнав недавнего найдёныша. Он стоял опешенный, опустив длинные руки вдоль туловища. — Как ты сюда попала? Ты…
— Я с тётей Юлей пришла.
Только сейчас Ермил заметил женщину, стоявшую у колонны. Тень от перегородки падала на неё, и её трудно было различить. Это была та самая женщина, которую они видели у Евдокии Никитишны, когда привезли Веру в деревню.
— Здравствуйте! — поздоровалась она с Ермилом. — Не ожидали? — Она посмотрела на Веру, державшую Ермила за руку. — Хорошая она девочка, — у женщины навернулась на глаза слезинка, она стерла её пальцем. — Зашла я сегодня к ним… Вера услыхала, что я в город иду, напросилась: «возьми меня с собой!», так упрашивала, что пришлось взять. Как сюда подошли, стала меня тянуть за рукав: зайдём да зайдём к папке. Да разве он папка, говорю я ей. А она мне отвечает: «Папка он мой». Вот и зашли…
Ермил не знал, как себя вести. Он стоял смущённый и озабоченный.
Подошли Казанкин, Лыткарин, за ними Фунтиков. Саша протянул девочке руку:
— Здравствуй, Вера!
Девочка улыбнулась ему, как старому знакомому, глаза засияли, а носик наморщился.
— Муана Лоа — дочь штамповки, — прокричал Казанкин, и все рассмеялись.
— Ребята, по местам, — сказал Фунтиков и, дотронувшись до плеча Ермила, добавил: — А ты побудь, побудь, раз пришли к тебе!..
Минут через пятнадцать Ермил вернулся на рабочее место. Все штамповали, и никто не произнёс ни слова. Первому надоело молчание словоохотливому Мишке Никонорову.
— Ну как простился с дочкой? — не без ехидства спросил он.
— Простился, — ответил Ермил. Ответил он таким голосом, что бригада обратила на это внимание.
После прихода Веры работа у Ермила явно не ладилась. Сначала ему показалось, что бусы штампуются косые. Он посмотрел «камешек»: вроде косина есть. Подбил пуансон, но, видно, перестарался — косина стала заметнее, но уже с другого бока. Пока подбивал, забыл вытащить жигало из печки, и стекло свалилось вниз да вдобавок треснула облепка. У него тряслись руки, а сердце никак не могло найти места в груди, скакало из стороны в сторону. Так, не наштамповав и десяти тысяч до конца смены, он вычистил печку и, одеваясь в прихожей, сказал Саше:
— Вы у меня с Казанкиным ни разу не были. Может, зайдёте?
Лыткарин удивился приглашению Ермила, но, не задумываясь, ответил:
— Зайдём. Сейчас Ерусалимскому скажу.
Они втроем вышли из штамповки и направились к Ермилу.
— А тебе что так захотелось пригласить нас? — спросил дорогой у Ермила Саша.
— Не хочу быть сегодня один, — серьёзно ответил Прошин.
Они пересекли речку, поднялись на гору к школе и свернули направо на булыжную старую дорогу, пересекли железнодорожный путь и остановились у обветшалого двухэтажного дома в окружении таких же обросших мохом деревьев.
— Значит, здесь живёшь? — Васька присвистнул, сдвигая кепку на лоб. — Мы с тобой почти соседи. Я на 1-й Рабочей живу.
Ермил достал ключ, открыл дверь, провёл друзей в коридор.
— Это хрошо, что ход отдельный, — промолвил Казанкин. — Если с ночной пришёл, не надо будить хозяев. Это ценно.
— Хозяйку зовут Полиной Андреевной, женщина хорошая, — сказал Ермил. — Она мне, как мать. Проходите в комнату.
Сашка с Васькой сняли ботинки, прошли в жилище Ермила.
Комната была небольшая, в одно окно, которое выходило в небольшой сад. Под окном росли высокие «золотые шары», кусты акации, георгины, отцветшие, пожухнувшие, но ещё не выкопанные. Сбоку была лужайка с изумрудно-зелёной, сочной, видно, за лето не один раз кошенной молодой травой.
В комнате стояла кровать, накрытая серым одеялом, стол, три стула, тумбочка, на которой лежала раскрытая книга. Саша взял её. Это была «Цусима» Новикова-Прибоя.
— Читаю в свободное время, — сказал Ермил, видя, с каким вниманием Лыткарин разглядывает книгу. — Давайте перекусим, ребятки. Вы посидите, я сейчас быстро… Колбаски поджарим да чайку попьём. Я хозяйке скажу, она всё сделает, а мы поговорим.
Пока Ермил ходил к хозяйке, на её половину, Сашка с Васькой рассматривали фотографии на стене, в светлых полированных рамках. На одной из них была изображена светленькая девочка, лет пяти-шести, с бантом в волосах, в платьице с белым вышитым воротником.
Вернулся Ермил, подмигнул ребятам:
— Сейчас всё будет готово: колбаска жарится, чайник скоро закипит.
— Это кто у тебя на фотке? — спросил Казанкин. — Дочка?
— Дочка, — ответил Ермил.
— А ты женат? — спросил Лыткарин.
— Был. Теперь не женат…
Лицо его помрачнело. Он задержал взгляд на фотографии, потом продолжал:
— Я лет пять жил один, один переживал. А наверно, зря. Ведь жизнь идёт, чего мне оставаться в стороне. Я ещё молодой. А сегодня странен я сам себе показался. Я как бы на свет божий заново появился… Вроде бы праздник у меня.
Он вышел в коридор и принёс дымящуюся сковородку с колбасой, хлеба, поставил на стол чашки с блюдцами, вазу с печеньем — хозяйка дала, и пригласил ребят:
— Садитесь! Берите вилки, хлеб, кушайте…
— Тебе не скучно жить… одному? — спросил Лыткарин.
— Скучно, — честно признался Ермил. — Очень бывает скучно. Особенно осенью, по вечерам, если не работаю. Я, правда, захаживаю к хозяевам, Полине Андреевне, Григорию Евстигнеевичу, поболтаем немного, телевизор посмотрим, бывает в «дурачка» перекинемся. Моей дочке, — неожиданно переменил он тему и указал на портрет в рамке, — теперь тринадцать лет, почти невеста.
— Она здесь живёт? — спросил Казанкин.
— Нет, ребята. Далеко отсюда. В Анапе. А может, уже и не в Анапе. Жена моя… то есть мать её, бегает с места на место, это значит, чтобы я не ухватил дочкин след. Я не здешний. Здесь года как два. А родился в Череповце, вернее, под Череповцом. Знаете такой город?
— Знаем, — почти в один голос ответили Казанкин с Лыткариным. — Мы его по географии изучали. Там ещё металлургический комбинат…
— Правильно, ребята. Вы всё знаете. Пришли вы в штамповку, и светлее в ней стало. Лучше стало. Раньше пили там, ох, как пили, и до поножовщины доходило… Как получка, аванс, давай соображать, новенький придёт — обмывай первую зарплату. Еще Фунтиков молодец. Правильный он человек. Не даёт бригаде каждый день квасить…
— А мастер?
— Мастер тоже. Хороший он, Пётр Алексеевич. Только иногда перегибает палку… Я бы сказал подхода у него нет. У нас как у рабочих? Мы хотим, чтобы к нам подход был. Не так — пришёл, наорал: давай, давай — и ушёл. Сейчас на голом энтузиазме никто работать не будет. Мужики стали такие… Ты приди, скажи, так, мол, и так, пропадаем… А что пропадаем? Да вот план не тянем. Поговорили, обсудили — вместе решили, и каждый своё дело вытянет. Тебе, например, — он ткнул пальцем в Ваську, — когда придёт мастер и говорит: «жми, сынок! — не очень охота «жать».
— Мне, — заулыбался Васька. — Мне совсем неохота.
— Так и другим. А если он подойдет и скажет: «Вася, милый ты мой, хороший, поднажми, браток, горим, план не вытянем». Ты подумаешь, подумаешь, а потом скажешь: отчего не поднажать, раз просят. Сам вижу, что горим.
— Правильно ты, Ермил, сказал, — проговорил Васька. — Я сам до этого не допёр бы. Я раньше думал: почему, когда бригадир скажет, я не огрызаюсь, хочется работать, а когда мастер — убей, неохота.
— Так они говорят об одном, а по-разному. Один от души просит, а другой требует — давай и всё! Пуп надорви, а выполни.
Ребята ушли от Ермила, когда было темно. Васька пошёл провожать Сашу. По дороге они говорили, что Ермил хороший человек и разбирается в людях, никакой он не тёмный и не керженский, как обрисовал его Никоноров.