Он с нетерпением ждал Лыткарина, полагая, что приход штамповщика скрасит его положение.
Ночью он почти не спал. Не спал потому, что неясные мысли и думы бродили в голове, наталкиваясь друг на друга, расходились, снова встречались и не могли никак связаться воедино, в одну законченную главную мысль.
Он ворочался, вставал, выходил курить и забылся перед рассветом, слабым, как говаривала мать, «куриным сном», который не принёс ему облегчения. И встал совершенно разбитый, но утро облегчило его мысли: не всё казалось ему в мрачных красках, а когда он умылся, помог хозяйке откинуть снег у дома, то совсем повеселел и шёл к Вере не с такими грустными и мрачными мыслями.
— Ну как, Вера, собираешься? — спросил он девочку.
— Собирается, собирается, — ответила за неё Евдокия. — С тобой она хоть на край света поедет… С папкой, говорит, я куда хочешь поеду… Приняла тебя за своего. Ну и дай Бог. Я что думаю: хорошо, что так устроилось. Жалко мне её, а что делать! С собой не могу совладать, мне рядышком человек нужен, а как я с ней? Вещи я ей, сиротинке, уже уложила….
Евдокия заплакала, утирая глаза платком.
— Было бы у меня здоровье, ни за что бы не отпустила внучку. Перебились бы как… А ведь стара уже… Восьмой десяток заканчиваю, Ермил. Вот сыновей Павла да Федора не дождалась с фронта, отец их тоже там голову сложил, царство им небесное. Да разве дали бы они Ольге опуститься? А я одна… Прибежишь с работы — то это надо, то другое. Может, дочь и упустила… Муж у неё, Вячеславом звали, хороший был, не буду его хаять, чего не скажу, того не скажу. Был работящий, весёлый. На гитаре играл — заслушаешься. И она, Ольга, вначале ему подпевала. Ходили вместе в гости, она от него ни на шаг. Он тоже не бегал от неё. Компании любили: что он, что она. А вот отчего она стала от него гулять — не пойму. Стала от него бегать на разные празднества тайком. Она в ту пору была в почёте на фабрике, её на разные мероприятия выбирали, то это, то прочее, один раз пришла под хмельком, второй. А какому мужу это понравится. Он её предупреждал, а потом видит, что дело не двигается вперёд, развёлся и уехал. «Жизни, — сказал, — мне здесь нет». Завербовался куда-то далеко, я город раньше помнила. А через год или два пришло извещение, что похоронили его, замёрз Вячеслав на Севере.
Пока Евдокия рассказывала, Вера что-то делала в соседней комнате.
— Ну что, Верунчик, будем собираться? — позвал её Ермил.
— Будем, — ответила она. — Я сейчас Катю уложу спать и приду.
Бабка снова заплакала, громко и слезливо.
Вера подбежала к ней и, обхватив шею руками, стала целовать морщинистое заплаканное лицо.
— Бабушка, не плачь. Я буду к тебе приезжать. Правда, папка? — обратилась она к Ермилу.
У Ермила ком подступил к горлу. Он отвернулся, чтобы не видели навернувшиеся на глаза слезы. Это было, наверное, оттого, что Вера не знала, что едет в детский дом, и что она там останется. Для нее это было приятное путешествие с «папкой» в далёкий для неё город с загадочным названием Москва, о котором она слышала на каждом шагу, и это путешествие сулило ей много радости. Поэтому она легко собиралась и легко расставалась с бабушкой, думая, что ненадолго и что в любое время, когда она захочет, то увидит бабушку. Ермил расчувствовался из-за того, что Вера верит ему, а приходится её обманывать.
Появился запыхавшийся Саша. Лицо было красным. Он переступил порог и снял шапку. Волосы были мокрыми.
— Думал, что опоздал, — выдохнул он, вытирая рукой лоб. — Часы подвели… Собираетесь?
— Да вот помалу, — ответил Ермил. — А что Вася не пришёл? Он хотел зайти?
— Он на вокзал придёт, — ответил Саша.
— Да, — вдруг вспомнил Ермил про свёрток. — Вера, смотри, какое платье тебе купила Полина Андреевна. Это от всех штамповщиков. Тебе.
Он развернул свёрток и примерил платье.
— Тебе идёт. Нравится?
— Нравится, — ответила Вера. А это кому, — спросила она, беря связку голубых бус, лежавших на дне коробки.
— И это тоже тебе. И Саша, и Вася, и все штамповщики дарят их тебе, чтобы ты не забывала их.
Он взял ожерелье и надел на неё. Бусы переливались, мерцали завороженным блеском, словно множество маленьких свечек горели у них внутри.
Вера обмотала их ещё раз вокруг шеи и посмотрелась в зеркало.
— Нравятся? — спросил Лыткарин.
— Да, — ответила Вера.
Собралась она быстро. Её вещи были уложены в маленький чемоданчик, стоявший возле комода.
— Присядем перед дорогой, — сказала Евдокия и присела на стул.
Её примеру последовали и мужчины. Вера прислонилась к бабке.
— Ну, пора! — через минуту провозгласил Ермил. — Пошли, а то на электричку опоздаем.
— Пора, — прошептали губы Евдокии.
Саша взял чемодан, припасённый бабкой, Ермил — Веру, одетую в пальто, за руку, и они вышли на улицу. Вслед вышла Евдокия.
— Ну, прощай, внучка, — сказала она Вере. Нагнулась, поцеловала в щёку и лоб. — Не забывай меня! — Она перекрестила её. Рука дрожала. — Ермил, ты уж довези её. Потом мне расскажешь. О Господи, господи…
Вера уткнулась в бабкину юбку. Её взял за руку Ермил, и они пошли. Евдокия простоволосая стояла у крыльца, её рука была поднята немного да так и застыла, сложенная в троеперстие. Пока видна была бабушка, Вера шла и оглядывалась. Потом в последний раз махнула рукой и скрылась за поворотом.
Шли полем. Дорогу передувало. Это была не дорога, а скорее, узкая тропинка, натоптанная жителями поселка для своих нужд, напрямую на станцию. Навстречу попались только молодая женщина с ребёнком на санках, закутанным по глаза в тёплую шаль, видимо, едущая из больницы, и худощавый мужичок в серых валенках с галошами, с рюкзаком за плечами и кривой палкой. Было морозно. Но это был не злой декабрьский или январский мороз, от которого перехватывало дыхание и мёрзли нос и щёки, уши, а мороз предвесенний, сильный в утренние часы, и совсем расслабленный в часы полуденные, когда начинает ярко светить солнце, а то и припекать, выдалбливая возле стволов чёрных деревьев небольшие лунки. Это значит, что весна не за горами, скоро начнут тенькать синички, сидя на ветках или на наличниках окон.
Они вошли в вокзал, взяли билеты и поднялись на платформу. Их догнал Казанкин, в пальто с поднятым воротником, в кепке и белом кашне. Чинно поздоровался со всеми, в том числе и с Верой за руку.
— Значит, отбываете? — не то сказал, не то спросил он.
Ермил не ответил ему, лишь шумно вздохнул.
Стайки шустрых воробьев прыгали, а голуби важно ходили по оснеженной платформе, утоптанной сотнями людей, подбирая корм.
— Обратно сегодня? — тихо спросил Лыткарин у Ермила, когда они остановились у скамьи.
— Наверное, приеду. Конечно, приеду. Час до Москвы, там ещё час… Приеду. Но поздно.
Вера ходила по платформе, смотрела на голубей, которые семеня розовыми лапками, разгуливали по утоптанному снегу, поворачивали головы, взирали на людей бусинками глаз и совсем не боялись. Лишь иногда вспархивали и отлетали прочь, чтобы не попасть под ноги. Найдя семечку подсолнуха, ловко раздалбливали оболочку, доставали зернышко и проглатывали. Рядом с ними чудно подпрыгивая на платформе на не гнущихся ногах сновали вездесущие воробьи, опасливо улетая при каждом близком появлении прохожего.
— Папка, а их лапкам не больно? Они не замёрзли? — спросила Вера, подойдя к Ермилу.
— Конечно, замёрзли. У них нет тёплых сапожек. Но они привыкли. Скоро весна, им опять будет тепло.
Подошла электричка. Саша отдал чемодан Ермилу и тот вошёл в тамбур, ведя за руку Веру. Они обернулись, и Вера помахала рукой ребятам.
— Счастливого пути! — прокричал Саша, когда двери электрички закрывались.
— До свидания, Муана Лоа, — крикнул Вася.
Машинист дал гудок, потому что много прохожих переходило линию возле платформы, и поезд тронулся. Саша видел, как по вагону прошла высокая фигура Ермила. Вагоны замелькали, и скоро хвостовой вагон, мелькнув красными полосами, пропал за поворотом, но ещё долго слышался отдаленный шум электрички.