– О-о! – с отвращением простонал Матахати.
Крик ужаса сорвался с губ Осуги. Уронив отсеченную голову, она привстала, но зашаталась и рухнула на землю.
– Это не она! – воскликнула старуха, вскидывая руки и тщетно пытаясь подняться.
– Что… что с тобой? – забормотал Матахати, подскочив к ней.
– Посмотри, это не Оцу, а какой-то нищий, калека.
– Не может быть! – оторопел Матахати. – Я его знаю.
– Один из твоих дружков?
– Нет! Он выманил у меня деньги. Что делал около храма этот грязный жулик Акакабэ Ясома?
– Кто здесь? – раздался голос Такуана. – Оцу, ты?
Матахати оказался проворнее матери. Он успел скрыться, но старуха попала в руки монаха, крепко державшего ее за шиворот.
– Так я и думал. Конечно, твой милый сыночек сбежал. Эй, Матахати, почему ты дал деру, бросив мамочку? Неблагодарный олух! Немедленно иди сюда!
Осуги жалобно охала, повалившись на землю, но и теперь, не удержавшись, злобно прошипела:
– Ты кто такой? Что привязался?
– Не узнаете меня, почтеннейшая? Вас подводит память, – ответил Такуан, выпустив из рук ее ворот.
– Такуан!
– Удивлены?
– Ничуть. Бродяги вроде тебя болтаются повсюду. Рано или поздно, ты должен был объявиться в Киото.
– Вы правы, – усмехнулся Такуан. – Все, как вы говорите. Я странствовал по долине Коягю и провинции Идзуми, а прошлой ночью пришел в Киото и услышал от знакомого тревожную новость. Вынужден был срочно заняться этим делом.
– Какое мне дело до твоих странствований?
– Я подумал, что Оцу должна быть с вами. Я ее ищу.
– Хм-м.
– Почтеннейшая!
– Что еще?
– Где Оцу?
– Не имею понятия.
– Я вам не верю.
– Пятна крови вокруг, – вмешался хозяин гостиницы. – Кровь еще не загустела.
Свет фонаря упал на лежащее на земле тело. Лицо Такуана окаменело. Воспользовавшись моментом, Осуги вскочила и бросилась бежать.
– Подождите! – крикнул Такуан, не двигаясь с места. – Вы покинули дом, чтобы восстановить честь семьи. Вы ее запятнали еще больше. Твердите, что любите сына, а сейчас бросаете его одного на произвол судьбы, погубив его жизнь?
Голос Такуана гремел, как раскаты грома. Осуги резко остановилась. Лицо старухи исказилось, она постаралась придать голосу вызывающий оттенок:
– Запятнала честь семьи, погубила жизнь сына? Что за нелепые выдумки! – ответила она нарочито вызывающим тоном.
– Сущая правда.
– Глупец! – презрительно засмеялась Старуха. – Кто ты такой? Болтаешься по свету, ешь пищу чужих людей, живешь в чужих храмах, справляешь нужду в полях. Что ты знаешь о семейной чести? Что ты понимаешь в материнской любви? Пережил ли ты хоть раз трудности, которые выпадают на долю обыкновенных людей? Прежде чем унизить других, тебе следовало бы попробовать пожить собственным трудом, как все нормальные люди.
– Вы задели больное место, я с вами согласен. Немало есть монахов, которым я сказал бы то же самое. Я всегда признавал, что ваш язык острее моего, что вы всегда меня переспорите, госпожа Хонъидэн.
– Мне осталось выполнить еще одно важное дело в этом мире. Напрасно ты считаешь меня бездельницей с острым языком.
– В любом случае мне надо поговорить с вами.
– О чем?
– Вы заставили Матахати убить Оцу сегодня ночью. Подозреваю, вы вместе расправились с нею.
Вздернув морщинистый подбородок, старуха презрительно фыркнула:
– Такуан, ты можешь бродить по жизни с фонарем, но он тебе не поможет, пока ты сам не раскроешь глаза. На твоем лице вместо глаз – две дырки, бесполезные, как украшения.
Заподозрив коварство в словах Осуги, Такуан посмотрел на лежащее на земле тело. Выпрямившись, он облегченно вздохнул. Старуха торжествующе воскликнула:
– Рад, что это не Оцу! Я помню, это ты свел ее с Мусаси, грязный сводник!
– Будь по-вашему. Я знаю вас как женщину верующую, поэтому вы не должны уйти, бросив тело убитого человека.
– Он и так лежал здесь на последнем издыхании. Матахати прибил его, но не по своей вине.
– Этот ронин был слегка не в себе, – подал голос хозяин гостиницы. – Последнее время он бродил по городу с фонарем на голове и порол всякую чушь.
Осуги повернулась и спокойно зашагала прочь от места убийства. Такуан, попросив хозяина гостиницы посторожить труп, последовал за Осуги, вызвав ее неудовольствие. Осуги обернулась, чтобы извергнуть с языка новую порцию яда, и раздался голос Матахати:
– Мамаша!
Осуги пошла на голос. Матахати в конце концов оказался хорошим сыном – он остался, чтобы убедиться в безопасности матери. Пошептавшись, они бросились со всех ног под гору. Очевидно, они решили, что присутствие монаха грозит им опасностью.
– Бесполезно, – пробормотал Такуан. – Они не стали бы меня слушать. Насколько улучшился бы мир, освободись он от глупых недоразумений.
Такуан хотел немедленно найти Оцу. Она, видимо, сумела спастись. Такуан воспрял духом, хотя и знал, что не успокоится, пока не отыщет Оцу. Монах решил продолжать поиски несмотря на темноту.
Хозяин гостиницы поднялся в гору немного раньше и сейчас возвращался в сопровождении группы людей с фонарями и лопатами. Это были ночные сторожа из храма, которые согласились закопать покойника. Вскоре лопаты заскрежетали о гальку.
Яма была уже достаточно глубокой, когда один из сторожей крикнул:
– Да здесь еще одно тело! Очень красивая девушка!
Девушка лежала на краю болотистой лощины в нескольких метрах от могилы.
– Мертвая?
– Дышит, но без сознания.
Ремесленник
До последнего дня жизни отец Мусаси постоянно напоминал сыну о предках. «Пусть я деревенский самурай, – говаривал он, – но ты должен помнить, что когда-то клан Акамацу был влиятельным и знаменитым. История рода должна служить тебе источником силы и гордости».
Попав в Киото, Мусаси решил разыскать храм Ракандзи, рядом с которым в прошлом находилась усадьба Акамацу. Клан давно распался, но Мусаси хотел поискать в храмовых записях сведения о предках и воскурить благовония в их память.
Мусаси дошел до моста Ракан, переброшенный через Нижнюю Когаву, зная, что храм расположен восточнее того места, где Верхняя Когава сливается с Нижней. Он расспрашивал о храме, но никто о нем и не слышал.
Мусаси повернул назад и остановился на мосту, глядя на воду. Река была прозрачной и мелкой. Со времени смерти Мунисая минуло не так много времени, но храм не то перенесли в другое место, не то снесли. Мусаси смотрел, как на поверхности воды кружили и исчезали пенистые воронки, потом его взгляд остановился на грязном стоке на левом берегу. Он сразу понял, что неподалеку находится мастерская, где полируют мечи.
– Мусаси!
Мусаси обернулся. За спиной у него стояла старая монахиня Мёсю, которая, похоже, возвращалась домой. Решив, что Мусаси пришел навестить их, Мёсю продолжала:
– Рада, что ты здесь. Коэцу дома. Ему будет приятно тебя видеть.
Мусаси вслед за Мёсю вошел в ворота соседнего дома, и слуга побежал с докладом к хозяину.
Сердечно поздоровавшись с гостем, Коэцу сказал:
– Сейчас я полирую меч, чрезвычайно ответственная работа, но у нас будет время вдоволь наговориться.
Мать и сын были такими же непринужденными и приветливыми, как и в день первой встречи. Вечер они провели в беседе, а когда хозяин предложил Мусаси остаться на ночь, он с удовольствием согласился. На следующее утро Коэцу показал Мусаси мастерскую, рассказал о технике полировки мечей и предложил погостить у них столько, сколько захочет Мусаси.
Дом с неприметными воротами стоял на углу, примыкая с юго-востока к развалинам храма Дзиссоин. По соседству было еще несколько домов, принадлежавших двоюродным братьям и племянникам Коэцу, а также мастерам-оружейникам. Здесь работали и жили все Хонъами, как было принято в больших провинциальных кланах в былые времена. Хонъами происходили от известного воинского рода и были вассалами сёгунов Асикаги. В социальной иерархии нового времени они перешли в класс ремесленников, но по авторитету и богатству Коэцу не уступал представителям самурайского сословия. Он дружил с придворными и время от времени получал приглашения от Токугавы Иэясу в замок Фусими.