Коэцу вопросительно взглянул на Мусаси.
– Нам нечего бояться, – успокоил его Мусаси. – Вероятно, люди из дома Ёсиоки. Если они нападут на меня, вам они зла не причинят.
– Один из подмастерьев рассказывал, что несколько дней назад какой-то самурай вошел во двор и стал рассматривать через изгородь ту часть дома, в которой ты расположился.
– Уверен, это люди Ёсиоки.
– Я тоже так думаю, – согласился Коэцу. Обратившись к привратнику, он спросил: – О чем же расспрашивали самураи?
– Все работники ушли, и я хотел запереть ворота, когда трое самураев неожиданно окружили меня. Один из них, самый страшный, вынул из-за пазухи письмо и потребовал передать его гостю.
– Он произнес имя «Мусаси»?
– Да, он сказал «Миямото Мусаси». Он еще сказал, что Мусаси живет здесь несколько дней.
– Что еще они говорили?
– Мне приказано никому не рассказывать о Мусаси, поэтому я ответил, что такого человека в нашем доме нет. Тот самурай рассердился и обозвал меня обманщиком. А тот, что постарше и все время ухмылялся, остановил его, сказав, что они найдут другой способ вручить письмо. Не знаю, что он имел в виду, но слова прозвучали как угроза. Сейчас они отошли за угол.
– Коэцу, идите на несколько шагов впереди меня, – проговорил Мусаси. – Не хочу, чтобы вы ненароком пострадали из-за меня.
– За меня нечего бояться, – рассмеялся Коэцу. – Тем более, если это люди Ёсиоки, как ты говоришь. Мне они не страшны. Вперед! Мама! – обернулся Коэцу с порога.
– Что-нибудь забыл? – отозвалась Мёсю.
– Если ты волнуешься, можно послать человека к Сею и сообщить ему, что сегодня я занят.
– Нет-нет! Я переживаю за Мусаси. Но я не думаю, что теперь его можно остановить. Желаю приятного отдыха!
Коэцу догнал Мусаси, и они направились вдоль реки.
– Дом Сёю на углу улиц Итидзё и Хорикава. Он наверняка уже собрался уходить. Зайдем за ним, все равно по пути.
Еще не стемнело. Приятно было праздно идти вдоль реки, наблюдая, как вокруг суетятся люди, занятые работой.
– Я слышал имя Хайя Сёю, но ничего о нем не знаю, – сказал Мусаси.
– Немудрено, что тебе знакомо его имя. Он известен своими стихами.
– Он еще и поэт?
– Поэт, но сочинительство его не кормит. Он родом из старинной купеческой семьи Киото.
– Почему его фамилия Хайя?
– От его дела.
– Чем же он торгует?
– Хайя означает «торговец поташем». Он продает поташ.
– Поташ?
– Его используют в красильнях. У него крупное дело. Хайя торгует по всей стране. В начале эпохи Асикаги эту торговлю контролировало правительство, но потом ее передали в частные руки. В Киото три больших торговых дома, занимающихся оптовой продажей, дом Сёю – один из них. Конечно, он уже отошел от дел. Удалился на покой и живет в свое удовольствие. Видишь затейливые ворота – это дом Хайя Сёю.
Мусаси вежливо кивал, слушая спутника, но его внимание отвлекало странное ощущение в левом рукаве. Правый рукав свободно колыхался под дуновением вечернего ветерка, левый висел неподвижно, его оттягивало грузило. Правой рукой Мусаси незаметно для Коэцу вытянул кончик хорошо выделанного пурпурного ремешка. Ими воины подвязывают рукава кимоно перед боем. «Мёсю», – подумал Мусаси. Только она догадалась снабдить его этой воинской принадлежностью.
Мусаси, обернувшись, с улыбкой посмотрел на людей, следовавших за ним. Он почувствовал преследователей за спиной с того момента, как они с Коэцу свернули на большую улицу из переулка Хонъами.
Улыбка Мусаси придала духу троим самураям. Пошептавшись, они зашагали увереннее.
У ворот дома Хайя Коэцу постучал в колотушку. Появился слуга с метлой. Коэцу вошел в ворота и только в садике перед домом обнаружил, что Мусаси нет.
– Заходи, Мусаси! Не скромничай! – позвал он.
Выглянув за ворота, Коэцу увидел, как троица, сжав рукоятки мечей и выставив вперед локти, окружила Мусаси. Он не слышал, что самураи сказали Мусаси и что с мягкой улыбкой ответил им Мусаси.
Мусаси крикнул Коэцу, чтобы тот не ждал его.
– Я буду в доме. Заходи, когда закончишь, – спокойно отозвался Коэцу.
Один из самураев обратился к Мусаси:
– Нам безразлично, побежишь ли ты прятаться. Меня зовут Отагуро Хёскэ, Я один из «Десяти меченосцев дома Ёсиоки». Я принес тебе письмо от Дэнситиро, младшего брата Сэйдзюро. Прочти и дай немедленно ответ.
Мусаси, небрежно распечатав письмо, быстро пробежал его и невозмутимо ответил:
– Принимаю.
Хёскэ подозрительно посмотрел на него.
– Серьезно?
– Совершенно, – кивнул Мусаси. Непринужденность Мусаси сбила с толку самураев.
– Если не сдержишь слова, забудь дорогу в Киото! Мы уж позаботимся!
Мусаси, спокойно посмотрев на собеседников, улыбнулся, но ничего не сказал.
– Принимаешь условия? Учти, времени на подготовку не остается.
– Я готов, – возразил Мусаси.
– Тогда встретимся сегодня вечером.
Мусаси двинулся было к воротам, когда Хёскэ окликнул его:
– Ты будешь здесь до назначенного часа?
– Нет, меня пригласили развлечься в веселый квартал рядом с улицей Рокудзё.
– В веселом квартале? – удивился Хёскэ. – Ну что ж, предположим, что ты будешь здесь или там. Пошлю за тобой, если задержишься. Надеюсь, уговор не будет нарушен?
Мусаси уже скрылся за воротами. Он оказался в другом мире. Сама природа, казалось, уложила неровные каменные плиты садовой дорожки. Ее обрамлял бамбук – пучки карликового, похожего на папоротник, и длинные, тонкие побеги другого вида бамбука, не толще кисти для рисования. Мусаси шел по дорожке, и ему казалось, что крыша дома надвигается на него. Открылся вид на главный вход, маленький флигель и садовый павильон, хранившие печать старины и бережно хранимых традиций. Высокие сосны стояли на страже покоя и великолепия усадьбы.
Мусаси услышал голоса и глуховатые удары – играли в кожаный мяч. Эти звуки, часто доносившиеся из-за высоких стен, окружающих усадьбу знати, Мусаси не ожидал услышать в доме торговца.
Слуга провел Мусаси в комнату, выходившую в сад. Подали чай и сладости. Один из слуг сообщил, что хозяин скоро придет. Мусаси удивился, что в доме торговца такие вышколенные слуги.
Сидевший в комнате Коэцу поежился.
– Солнце село, и сразу похолодало, – заметил Коэцу.
Он хотел задвинуть сёдзи, но ничего не сказал слуге, потому что Мусаси любовался цветущими сливовыми деревьями. Коэцу безуспешно попытался погрузиться в любование природой.
– Над горой Хиэй собираются тучи. Северный ветер нагнал. Не холодно, Мусаси?
– Ничуть, – простодушно отозвался тот, не замечая намека.
Слуга принес светильник, и Коэцу воспользовался удобным поводом, чтобы задвинуть сёдзи. Мусаси погружался в умиротворенную и приветливую атмосферу дома. Из дальних комнат неслись веселые голоса и смех, вокруг царила искренность и непринужденность. В доме, похоже, чуждались даже намека на вычурность. Мусаси показалось, будто он сидит в гостиной просторного деревенского дома.
Вошел Хайя Сёю.
– Прошу меня простить, что заставил вас ждать, – громко произнес он. Звонкий молодой голос звучал особенно громко на фоне тихой и мягкой речи Коэцу. Хайя Сею был лет на десять старше друга, но гораздо живее. Коэцу представил хозяину Мусаси.
– Племянник Мацуо Канамэ? Прекрасно его знаю!
Мусаси решил, что Сёю знаком с его дядей через дом Коноэ, удивившись в душе тесному переплетению интересов богатых купцов и придворной аристократии.
Легкий на подъем старый купец скомандовал:
– Пора в путь! Собрался выйти засветло, чтобы немного прогуляться, однако уже стемнело. Придется нанять паланкин. Молодой человек с нами?
Прибыли носильщики с паланкином. Впереди понесли Коэцу и Сёю, следом Мусаси, который впервые в жизни оказался в паланкине. Около конюшен Янаги носильщики, от которых валил пар, замедлили шаг.
– Холодно! – пожаловался один.
– Ветер пронизывает насквозь!
– Весна называется!
Фонари раскачивались в такт шагов, огонек мерцал, порой едва не угасая. Сгустились черные тучи, предвещая студеную ночь. Вскоре взору Мусаси открылась сверкающая картина оживленного района, огоньки которого казались ему множеством светлячков, кружащихся в ночной мгле.
– Мусаси! – позвал Коэцу. – Мы устремляемся в самую гущу огней. Неплохо ворваться в них с налета!
Коэцу рассказал, что раньше веселый квартал находился на улице Нидзё рядом с дворцом, но три года назад градоначальник Итакура Кацусигэ приказал выдворить куртизанок из центра, поскольку шум, вульгарная музыка и фривольные песни нарушали покой жителей окружающих домов. Но квартал, переселенный на пустырь в Янаги, быстро освоился на новом месте. Здесь, по словам Коэцу, зарождалось все, что потом становилось модным в Киото.
– Можно сказать, что квартал Янаги-мати создал всю современную культуру. – Коэцу на минуту умолк, прислушиваясь. – Ты слышишь звуки струн и пение?
Такой музыки Мусаси прежде не слышал.
– Это сямисэн. Он произошел от трехструнного инструмента с островов Рюкю. Под сямисэн здесь сочиняют множество песен, которые потом расходятся по всей стране. Как видишь, здесь не просто увеселительное место, поэтому здесь следует держаться пристойно, хотя обитательницы Янаги-мати ведут своеобразный образ жизни.
Носильщики свернули на боковую улицу. Огни бесчисленных фонарей, развешенных на ветках ив, отражались в глазах Мусаси. Квартал, перенесенный на новое место, сохранил старое название «Янаги-мати» – «Квартал Ив». Ива давно стала символом веселого квартала.
Коэцу и Сёю пользовались известностью в заведении, куда прибыли гости. Их приветствовали почтительно, хотя и с оттенком принятой здесь игривости. В таких домах завсегдатаям присваивают шутливые имена, что было непременной частью развлечений. Коэцу называли Мидзуоти-сама – «господин Ниспадающий Ручей», в честь ручья в его усадьбе, а Сёю звали Фунабаси-сама – «господин Навесной Мост», из-за моста рядом с его домом.
Стань Мусаси частым гостем, и он бы получил прозвище, вот только у него не было постоянного дома, с которым можно было бы связать новое имя. Хозяин заведения, в котором они находились, был известен как Хоясия Ёдзибэй, хотя его чаще называли Огия, по имени заведения. Оно и «Кикёя» были лучшими в Янаги-мати. Они не знали себе равных в квартале. Первой красавицей «Огия» была куртизанка высшего ранга «таю» Ёсино, а в «Кикёя» – «таю» Мурогими. Обе красавицы славились на всю страну не менее самых крупных даймё.
Мусаси старался не глазеть по сторонам, но изысканность и пышность убранства заведения, не уступавшие роскоши дворцов, заворожили его.
Филенчатый потолок, резные рамы сёдзи, полированные перила, крошечные сады во внутренних двориках ласкали глаз. Мусаси застыл, рассматривая роспись на дверной створке, и не заметил, как его друзья прошли во внутренние помещения. Коэцу вернулся за ним.
Серебристые фусума комнаты тускло мерцали в ярком свете ламп. Комната выходила в сад камней в стиле Кобори Энсю. Белый песок и композиция из камней воссоздавали китайский горный пейзаж, который любили изображать художники эпохи Сун.
Сёю, ворча на холодную погоду, опустился на удобную подушку и ссутулился. Коэцу, расположившись в непринужденной позе, усадил и Мусаси. Девушки-служанки принесли сакэ. Заметив, что сакэ остывает в чашечке Мусаси, Сёю велел ему выпить.
– Пей, юноша! И снова налей!
Повторив совет дважды, Сёю начал сердиться.
– Кобосацу! – позвал он одну из девушек. – Заставь его выпить. Мусаси, что с тобой? Почему не пьешь?
– Я пью! – возразил Мусаси. Старик уже охмелел.
– Нехорошо. Никакого в тебе задора!
– Я не мастер в питье.
– Значит, и фехтовальщик плохой.
– Может быть, – согласился Мусаси, пропуская оскорбление мимо ушей.
– Какой ты боец, если опасаешься дурного влияния сакэ. Волнуешься, что из-за него выучка пострадает, хладнокровие пропадет, ослабнет сила воли, а слава пройдет мимо?
– Нет, дело в ином.
– В чем же?
– Я засыпаю от сакэ.
– Здесь можно спать где тебе вздумается. Никто не потревожит. Молодой гость боится задремать, если выпьет лишнего. Если заснет, уложите его, пусть выспится, – крикнул Сёю, обращаясь к девушкам.
– Не волнуйтесь, мы справимся, – последовал игривый ответ.
– Если он приляжет, кому-то надо согреть его. Коэцу, кто бы мог это сделать?
– Кто бы? – уклоняясь от ответа, повторил Коэцу.
– Только не Сумигику – она моя женщина, а ты бы не хотел, чтобы ею стала Кобосацу. Остается лишь Каракото. Впрочем, она слишком строптива.
– А не предстанет ли перед нами сегодня сама Ёсино-таю? – поинтересовался Коэцу.
– Точно! Ёсино-таю! Она развеселит самого угрюмого гостя. Где она? Позовите ее! Хочу показать ее господину молодому самураю.
– Ёсино-таю отличается от нас. У нее много гостей, она не прибежит по первому зову, – возразила Сумигику.
– Ради меня прибежит! Скажи ей, что я здесь, и она оставит любого, с кем бы ни проводила время. Позови ее!
Сёю приосанился и крикнул девочкам-прислужницам куртизанок, которые сейчас играли в соседней комнате.
– Ринъя у вас?
Отозвалась сама Ринъя.
– Зайди-ка сюда! Ты прислуживаешь Ёсино-таю? Почему ее нет с нами? Передай, что пришел Фунабаси, пусть поспешит. Приведешь ее, получишь подарок.
Ринъя смутилась. На мгновение глаза ее блеснули, но тут же вежливо поклонилась. Видно было, что из девочки вырастет красавица и она со временем займет то место, которое теперь принадлежит Ёсино. Ринъя исполнилось одиннадцать лет. Едва девочка вышла, как раздался ее веселый голосок. Она хлопала в ладоши.
– Унэмэ, Тамами, Итоносукэ! Идите сюда!
Три подружки бросились на зов и тоже захлопали в ладоши, радостно вскрикивая. Девочки ликовали, увидев свежий снег, укрывший дорожки в саду.
Мужчины заинтересовались причиной неистового веселья. Все, за исключением Сёю, с улыбкой наблюдали за щебечущими девочками, которые спорили, не растает ли снег до утра. Ринъя, забыв о поручении, выбежала в сад играть в снежки.
Сёю, окончательно теряя терпение, послал одну из куртизанок за Ёсино-таю. Девушка, быстро вернувшись, прошептала на ухо гостю:
– Ёсино-таю просила передать, что с радостью пришла бы, но ее господин не позволит.
– Не разрешает? Чепуха! Другие девушки обязаны выполнять прихоти посетителей, но только не Ёсино. Она вольна делать все, что захочет. Или наступило время, когда и ее можно купить за деньги?
– Нет! Просто сегодня попался необычайно упрямый гость. Не разрешает ей отлучиться даже на миг.
– Немудрено. Какой гость захочет отпустить ее! Кто у нее?
– Господин Карасумару.
– Карасумару? – иронически переспросил Сёю. – Он один?
– Нет.
– Со своими дружками?
– Да.
Сёю хлопнул себя по колену.
– Дело, похоже, принимает забавный оборот. Выпал чистый снег, нам подают отменное сакэ, да вот только красавицы Ёсино нет с нами. Коэцу, напишем-ка его светлости письмо. А ты, милая, принеси тушь и, кисть.
– Что бы сочинить? – обратился Сёю к Коэцу.
– Надо написать стихи. Можно и прозой, но стихи лучше. Его светлость Карасумару принадлежит к числу известнейших поэтов. Я, правда, не уверен, справимся ли мы со стихами. Сочинить необходимо так, чтобы Карасумару согласился отпустить Ёсино!
– Вот именно!
– Если стихи окажутся никудышными, нам не видать красавицу. Изящные стихи не рождаются вмиг. А может, поступим так: ты напишешь несколько первых строк, а я завершу послание стихотворением?
– Попробуем.
Сёю начертал: