Тьфу ты! Не зря говорят помяни нечистого… Муська вынула из фартука сухую тряпицу и давай столешницу драить насухо.
– Вы подумали о нашем разговоре?
Ведро загремело в руке, и уборщица вылетела из учительской сердито выговаривая: «Чего захотела! Галинку им отдать! Удочерят и воспитают как родную… Михалыч твой и так одной ногой в могиле, а другая после ранения хромая. Да сейчас!»
Маруся, пробегая мимо старинного, местами потемневшего, что плесенью подернутого, зеркала в холле второго этажа, остановилась, заправила за косынку прядь первых седеющих волос, присмотрелась: молодая еще, даже засматриваются некоторые, хоть и нет у нее такой аккуратной прически и кружевного воротничка как у той же Тамары Петровны. А какой красавицей была когда-то? Как взглянет своими черными очами… «Вот ведь, Коленька, на дочку твою последнюю роток разевают. Галька вся в тебя: и волос русый, и глаза голубые и ямочка на щеке. Моего ничего совсем нет. Не верят, видно, что я ей родная. А ты и не видал ее ни разочку. Родила я тебе дочку, когда ты уже убитый был. Нет, это дитятко я сберегу – не сомневайся!»
Вечером сидели в ее комнатенке с другими одинокими бабами, пили домашнюю наливку на бруснике и делились наболевшим. Галинка посапывала за истлевшей занавеской, предварительно пожурив мать за очередные посиделки с выпивкой. Завтра выходной, а куда им податься? Кому они нужны?
Забежала буфетчица Нинка похвастаться предстоящим свиданием. Молодая она, и даст бог все сладиться. Парень хороший достался.
– Теть Мань, а вы юбку свою мне не дадите? А то я каждый раз все в одной и той же, стыдно совсем. А с вами у нас размер один вроде как?
Маруся встала, стянула с себя единственную нарядную юбку из добротной ткани с шерстью и протянула обрадованной девице. Бабы ахнули, увидев на подружке сорочку из крепдешина, полинялую, но сохранившуюся со счастливых довоенных времен.
– Марусь, ты бы хоть на такой красоте дырки не черными нитками штопала. Да еще толстыми такими нашила.
– А ты где розовые шелковые нитки в последний раз видела? Если и есть где, так цена укусит. Мне не перед кем в шелках щеголять.
Нинка покосилась на подол Марусиной сорочки, ей бы такую тоже хотелось. Но ничего, у нее еще все впереди, не то что у этих тридцатилетних теток.
Бабоньки разошлись, а охмелевшая Маруся затосковала, нырнула под кровать, достала из чемодана старые фотокарточки, бережно в газетку завернутые, и стала рассматривать.
Вот они с Коленькой в фотосалоне снялись, когда он на побывку приезжал. Она тогда перманент впервые сделала. Правда волосы у нее свои густущие были, и парикмахер сбрил несколько рядов, чтобы укладка лучше лежала.
Вот похороны старшей доченьки, которую сберечь неопытные родители не сумели. И зачем ей на вокзале столько мороженого купили? Отказали бы – жива бы была. А от сыночка ни единой карточки не осталось – не до того было, когда у родителей в глубинке все с дитями от войны подальше прятались.
А вот Коленька с фронта прислал. Стоит в полный рост, живой еще, герой.
За занавеской зашевелилась Галинка.
– Муська, ты спать будешь? Гаси лампу. Так на тебя керосину не напасешься.
– Ложусь, дочь.
Конец