Стасов, следовавший за ним, повторял:
— Дальше, Гавриил Якимович, дальше. У нас не квартира, а грот Венеры.
Уже пройдя чуть не весь коридор, Ломакин вспомнил, что в шубе остался его платок. Он вернулся, достал платок и заодно повесил шубу поосновательнее, точно опасался, как бы при таком обилии народа не произошла путаница с одеждой.
— Господин Балакирев прибыл? — спросил он, дойдя до нужной двери; узнав, что не прибыл, покачал с осуждением головой.
Сам Ломакин пришел минута в минуту, как привык приходить на занятия. В глазах его молодой музыкант, с которым он собирался встретиться, кое-что потерял из-за своей неаккуратности.
Впрочем, Балакирев явился почти вслед за ним. Он извинился, объяснил, что его задержали. Ломакин, здороваясь, посмотрел на него пытливо: сильный, пламенный взгляд, энергия, с которой тот вошел, многое сказали его опытному глазу.
Ломакин произвел на Балакирева впечатление человека суховатого и не в меру делового; трудно было сейчас узнать артиста, который так поразил его во время концерта. Голос у Ломакина был глухой, спокойный и плавный, а самая речь обличала в нем человека, много думавшего и до многого дошедшего в жизни своим путем.
— Итак, господа, я вижу, свою роль отчасти выполненной, — начал Стасов после того, как все уселись. — Мне хотелось связать вас, Гавриил Якимович и Милий Алексеевич. Вдвоем вы, по моему глубокому убеждению, создадите дело поистине великое.
Ломакин выслушал это чопорно и строго.
— Я о цели вашего приглашения отчасти осведомлен, — сказал он. — Признаюсь, она представляет для меня интерес. Но одно дело — цель, другое — как к ней прийти.
— Цель, Гавриил Якимович, — самое как раз важное, — подхватил Стасов. — Талант ваш безмерен, а вот поставили ли вы перед собой задачу использовать его наилучшим образом?
Такой прямой атаки Ломакин не ждал. Он тронул усы, провел рукой по волосам. Он словно выгадывал время для ответа; потом произнес с достоинством:
— Я льстил себя мыслью, что кой-какую пользу родному искусству и русскому обществу приношу.
— Да не в этом же дело! Мы с ним почитатели ваши давние. Но вот что важнее всего: хор, доведенный вами до высшего совершенства, достаточно ли имеет слушателей и ценителей?
— Вы их сами видели, господа.
— Слушать вас должны были бы тысячи и десятки тысяч, а не те двести человек, которых мы видели.
Ломакин грустно улыбнулся:
— Кто ж может этим похвастать? Я таких регентов не знаю.
— Вообразите, что семена, которые вы кидаете, рассеялись бы не на узком участке, а их разнесло бы повсюду; что вы. привлекли бы к искусству новые слои и воодушевили бы их своими идеалами, — что бы из этого могло получиться? Отдаете ли вы себе отчет, Гавриил Якимович?
Ломакин слушал сдержанно, своего отношения к вопросу пока не высказывая. Балакирев тоже не проявлял горячности, и только один Стасов говорил с жаром. Впрочем, Балакирев хорошо понимал, что в этом проекте вся его будущность, все его надежды художника. Да и в душе Ломакина пробудилось сочувствие, когда он представил себе, насколько расширилось бы дело, которому он посвятил свою жизнь.
Стасов, приподняв кресло, оттащил его в угол и там, опершись на спинку, остановился в ожидании:
— Ну-с, что ж вы скажете, господа?
— Вам, Владимир Васильевич, должно быть известно, что, кроме капеллы графа Шереметева, я преподаю в кадетских корпусах, в Смольном, в училище правоведения и силы мои весьма ограниченны…
— Тем более надобно их использовать так, чтобы труд ваш явился памятником всей вашей жизни!
Ломакин помолчал.
— Столько вопросов вы подняли, что одним своим умом уразуметь не могу. И не понимаю, признаться, как вы их разрешите.
— Например? Какие?
— Вот о деньгах, к примеру. Без них начинать невозможно, а откуда взять — источника я не вижу.
Балакирев, до сих пор молчавший, подал свой голос:
— Ваше имя, — сказал он, — привлечет и других. Найдутся благородные люди искусства, которые согласятся работать бесплатно.
— Как бы там ни было, а деньги нужны все равно. Переписка нот, секретарь, казначей, наем помещения…
— Помещение достанем, — перебил его Стасов.
— …покупка нот, пособия, инструменты… Нет, это только кажется, что оно просто, а я по горькому опыту знаю, сколько тут забот и расходов. — Он остановился, как будто прикидывая в уме, сколько все должно стоить; но заговорил о другом: — Вот вы об оркестре еще помышляете. Дело благое, без оркестра нельзя. А музыкантов где добыть?