— Так это ж не кормит! — Под его огненным, темным взглядом она неожиданно оробела. — А вы какой веры, простите? — немного виновато спросила она.
Узнав, что он православный, хозяйка сообщила, что сама она католичка и костел посещает аккуратно, хотя до костела отсюда не близко.
Подойдя к роялю, Балакирев легко тронул клавиши, затем взял несколько грузных, массивных аккордов, пробуя звук.
— Только играть буду много, — предупредил он.
— У меня дочки прежде занимались, да замуж вышли — уехали. С тех пор никто, правда, не играет, да привыкну, ничего. Тут студент прошлую зиму жил, так я все просила, чтоб колбасу на рояль не клал. А вы, раз сами играете, будете аккуратней.
Он строго на нее посмотрел. Хозяйка подумала: жестковат, ну да бог с ним, пускай живет.
— Так вы православный? — не удержавшись, переспросила она. — Из каких же мест к нам прибыли?
— Из Нижнего.
— Торговый город, большой, — одобрила она. — Там, говорят, цыгане на ярмарку приезжают, так по всему городу ходят; даже живут.
— Я русский, — внушил ей снова Балакирев.
Она смутилась:
— Нет, мне все равно, пожалуйста.
Он решил сюда переехать: дал три рубля задатку и объявил, что на следующее утро явится с пожитками.
Увидав на другой день, как мало с ним вещей, хозяйка опять смутилась: жилец показался еще более странным, чем накануне. Он заперся у себя и вскоре сел за рояль. Хорошо ли он играет, Софья Ивановна не поняла: правда, инструмент звучал сильно и вольно — так еще никогда не звучал, — но музыка была не бальная, не салонная, а какая-то чересчур строгая.
Лишь много позже, привыкнув к жильцу и успев полюбить его за твердость характера и серьезность, Софья Ивановна услышала от знакомых, что Милий Алексеевич такой музыкант, какие в России почти не встречаются, и что он самому Рубинштейну под стать как артист.
У жильца появились ученицы в богатых домах. Он уходил утром и возвращался поздно, чаще всего рассерженный впустую проведенным днем. Не для того он сюда приехал, чтобы обучать девиц исполнению Гензельта и Шарвенки. А денег все равно не хватало: приходилось посылать сестрам, заботиться об отце, оставшемся в Нижнем без службы.
Балакирева прижимала нужда, и он, не желая ни перед кем склонять голову, сносил лишения стойко, не жалуясь, не ожесточаясь и твердо решив добиться в конце концов своего.
Нужно было ему многое. Еще в первые дни пребывания в столице его приветил и поддержал Глинка, признав в нем талант незаурядный. Глинка покинул Россию, но Балакирев мечтал продолжить в России начатое им дело; мечтал о тех днях, когда русская музыка перестанет быть гонимой и завоюет для себя театры и концертные залы. Балакирев понимал, что для этого нужна деятельность настойчивая, пламенная и непрерывная.
В казармах Преображенского полка проводил свои дни Модест Мусоргский. В лаборатории до позднего вечера ставил опыты Александр Бородин. В кадетском морском корпусе начинал учение совсем еще юный Римский-Корсаков. В домашнем заточении, ушедший от холодности официального Петербурга, обиженный на неуспех «Русалки», творил Даргомыжский. Полный тревоги за судьбы родины, мучась разлукой с нею, но до сих пор не забывший, как предали забвению его «Руслана», проводил в Германии в напряженной работе последний год своей жизни Глинка. А в это время Милий Балакирев, бегавший по урокам, редко сам выступавший, искал друзей и союзников. Он мечтал о том, чтобы сплотить все самобытное в музыке. В холодном Петербурге ему нужны были огоньки, которые можно разжечь в костер. Он пытливо всматривался, вслушивался, желая найти людей, готовых пойти вместе с ним и продолжить то дело, которое в России поднялось благодаря усилиям Михаила Глинки.
V
Как-то, возвращаясь вместе с приятелем из полка, Ванлярский предложил:
— Хочешь, Модест, пойдем сегодня в один весьма любопытный дом?
— Чей? — спросил Мусоргский.
Тот выдержал паузу:
— Даргомыжского. Я однажды пообещал взять тебя туда.
— Да ведь ты сказывал, хозяин от всех заперся?
— Но и без людей жить невозможно. Кой-кого принимает из тех, которые ценят его творения.
Мусоргский нерешительно заметил:
— Но я?… Какой ему интерес со мной?
— Ему про тебя говорили. Он сказал: «Приведите, посмотрю, что за музыкант такой». К нему ходят, молодежь его любит.
Искушение было слишком велико, и как Мусоргский ни робел при мысли о знакомстве, он в конце концов согласился. Дойдя до угла Гороховой и условившись, где встретятся вечером, приятели разошлись.