Однако те, кто ожидал, что новые власти станут «цепной собакой» на службе у крупной буржуазии, были теперь посрамлены. Муссолини удивил многих социалистов своими высказываниями о подчинении отдельной личности интересам всего общества. Капиталисты в обновленной Италии, утверждал дуче, не станут привилегированной кастой. Было ли это так на самом деле?
Нет сомнений в том, что для идеологов фашизма и лично Муссолини мир внутри страны был дороже любых обещаний поддержки со стороны какого-либо отдельного класса или общественной группы. Дуче вообще шел на уступки лишь собственным радикалам в партии, но никак не аристократии или буржуазии, которую Муссолини откровенно презирал. Он был искренен, когда говорил, что в Италии будущего все должны быть равными – равными перед партией, движением, а по сути – перед новой национальной элитой. В эпоху античности итальянцами руководили полководцы, в Средние века – феодалы и ловкие политики, в XIX столетии – купившие монархию либеральные капиталисты, но в ХХ веке нацию возглавит элита, созданная фашистами из «лучших итальянцев». В результате такого подхода поддержка фашизмом любого современного им движения, будь то католики, рабочие или капиталисты, носила исключительно прикладной, практический характер.
Частная собственность, экономическая инициатива, свобода финансов работают лучше, чем провалившийся в Советской России эксперимент с военным коммунизмом, считал Муссолини, принимая решение не чинить то, что и так не было сломано. Капитализм, в его тогдашнем представлении, все еще был единственно возможной экономической системой. Но желавшие разглядеть из дня сегодняшнего очертания будущего знали, что, несмотря на очевидный прагматизм Муссолини, наиболее «твердолобые» фашисты имели вполне определенные намерения в сфере экономики.
«Либеральное государство» прошлого было для них подобно красной тряпке для быка – и под таким государством они понимали отнюдь не только парламентские институты, но и сложившиеся экономические реалии. Убежденные в том, что будущее Италии – это практически полная национализация экономики, наиболее радикально настроенные представители партии утверждали, что только в этом случае фашистская партия могла бы считаться действительно правящей. Эта система, получившая название «корпоративное государство», была одним из немногих практически не подвергшихся изменениям идеологических стержней фашизма.
Сам Муссолини еще не считал нужным взваливать на партию или государство бремя «экономической ответственности» – по его мнению, сначала фашисты должны были укрепить свои политические позиции. В дальнейшем он кардинально изменит свое благодушное отношение к итальянской экономике, и это станет одной из тяжелейших ошибок в его политической карьере, но пока, в первой половине 20-х годов, у премьера Муссолини не было особого выбора. Фашисты могли взять власть, но не были готовы «менять природу вещей», подобно «трудармейцам» Троцкого.
Муссолини это понимал, а потому в те годы роль партии в экономике была скорее «регулирующей», нежели «управляющей» – и очень многим казалось, что фашисты справляются с поставленной задачей настолько успешно, что и в мире, и в Европе, и в самой Италии режим вскоре стал восприниматься как нечто совершенно естественное и, безусловно, необходимое всему итальянскому народу.
В результате выиграли все: фашисты смогли сконцентрироваться на исключительно политических вопросах, постепенно, шаг за шагом, подчиняя себе нацию, а жители Италии радовались окончанию экономической и социальной неразберихи в стране. Экономика начала выздоравливать, потому что ей не мешали: 40 миллионов человек получили возможность спокойно «заняться делом», что немедленно принесло свои плоды. В стране официально началось новое Возрождение, Ренессанс – и в социально-экономической сфере этот откровенно пропагандистский образ не был так уж далек от реальности.