– Вы имеете в виду Хабиба-бея? Но вы забыли, что Буль-Буль Вали явился ему во сне и указал на камень, хотя раньше Хабиб-бей не видел этого человека в глаза.
5
– Ну хорошо! – наконец просчитал все возможные вариации Омар. – Допустим, я нарисую вам карту, а вы купите этот участок по дешевке, организуете концессию, и вся прибыль от добычи с приисков достанется вам? А мне какая в том выгода?
– А что, вы в вашем положении наберетесь храбрости мне возразить и воспрепятствовать? – ехидно спросил министр внутренних дел.
– Нет. Я не возражу, я попрошу, – тоже ехидно заметил Омар, – попрошу двадцать процентов. Как и прописано в законодательстве Кашевара. Все-таки это я нашел клад!
– Двадцать процентов! Да вы себе представляете, о какой сумме идет речь? – взбесился министр. – Вы просто грабитель нашего народа. Хотите стать очередным западным колонизатором-эксплуататором?
– А вы разве не собирались продать всю концессию какой-нибудь западной корпорации-эксплуататору за свои двадцать процентов?
– С чего вы взяли? Я как раз всецело помышляю о нуждах своего многострадального Кашевара, который уже довели до кипения. Вы знаете, что творится на улицах! Люди уже не могут терпеть своей бесправной, нищей жизни! – проговорился Гураб-ходжа. – Они ставят палаточный лагерь и протестуют против итогов выборов и скотского существования. Вы со своими подельниками из фонда добились того, за чем приехали.
– Думаю, вы тоже этого добивались!
– Не будем терять времени на пустую перепалку! Предлагаю вам свободу и сумму, равную двадцати тысячам евро. Заметьте, делаю это только из уважения к вашему мужеству и из-за человеколюбия. Вы прекрасно понимаете, что сейчас я могу вызвать Саура.
– Ну хорошо, я согласен, – вздохнул Омар, – вы перечисляете на мой счет шестьдесят тысяч евро, по десять тысяч за каждый день, проведенный в Кашеваре, – так я оцениваю свои страдания. А еще, еще вы в ближайшее время даете мне возможность встретиться с консулом Англии и доиграть с Ширханом-эфенди партию в нарды. Если вы хорошо осведомились о моей персоне, то должны знать, что я очень люблю интеллектуальные игры и ненавижу недоигранные интересные партии. Иначе стал бы я покупать тот шахматный набор и с вами сейчас торговаться.
– Хорошо, – скрепя сердце согласился Гураб-ходжа, – будут еще какие-нибудь пожелания?
– Во время игры в шахматы я люблю пить чай с молоком и фруктами. Так что прошу: принесите в камеру как можно больше еды, лучше прямо сейчас. А я вам обещаю, что после того, как вы выполните все мои требования и отвезете меня в банк, чтобы я мог лично перевести деньги в Лондон и заблокировать свой счет, а затем дадите переговорить с консулом, вспомню для вас карту в мельчайших подробностях.
– Не слишком ли много вы хотите съесть? – ухмыльнулся Гураб-ходжа.
– Не думаю, что это очень много. Вы же понимаете – мне нужны гарантии. Гарантии, чтобы подготовить себе пути к отступлению после того, как я поделюсь с вами секретом, благодаря которому я все еще остаюсь живым.
– Хорошо. Вам принесут еду и чай. И переведут в чистую и светлую комнату гостя.
– Не надо никакой комнаты гостя. Я хочу, чтобы компанию мне составили некоторые мои сокамерники. Как аристократ, я не привык ужинать в одиночестве. Да, чуть не забыл. Еще я хочу дочитать книги, которые ваши фанатики у меня отобрали.
6
Где-то ближе к вечеру пятницы к Алмазу Алексеевичу подошел начальник смены и сообщил, что его ждет хозяин. Точнее, вызывает. Алмаз Алексеевич поднялся по железной лестнице – наверх, в контору. Прошел по коридору и очутился в офисном здании. Здесь чистенько и светло. Подвесные в клеточку потолки, новые перламутровые двери и аквамариновый линолеум.
Кабинет с двумя красавицами секретаршами находился на последнем этаже. Пройдя по коридору, Алмаз вошел в предбанник кабинета шефа, где находились аж три молоденькие девицы. Как на подбор: рыженькая, беленькая и темненькая. Почти раздетые, разве что прикрытые щавелевым листком.
– Тьфу ты, стыдобища! – Почему-то в сознании всплыли ходившие по заводу слухи о том, будто хозяин вывозил таких курочек в «Кур и щавель».
Сам Алмаз Алексеевич уже давно стал замечать, что его больше возбуждают одетые, чем раздетые женщины. Наверно, это старость. С одетыми у него был шанс отделаться легким флиртом, найти пути к отступлению. А здесь, в кабинете, он был приперт тремя девицами к стенке. Там он сидел на стуле, ожидая своей очереди и смущаясь, пока его не пригласили в кабинет.