В приемной директора сидело двое мужчин в спецовках. Один держал в руке кусок серой пластиковой трубы, в другой – разводной ключ. Не успела за мной закрыться дверь, как другая – обитая коричневым кожзаменителем, отворилась и на пороге показалась статная женщина лет пятидесяти в деловом костюме. Она заметила меня первым. Хотя на ее лице я прочел немой вопрос – зачем я здесь. Директор демократически пожала мою руку.
- Евгения Алексеевна, - представилась она.
- Борис Владимирович, - я улыбнулся, хотя моя улыбка вызвала больше подозрительных взглядов со стороны директора и рабочих.
- По какому вопросу, Борис Владимирович? – женщина, видимо, торопилась дать нагоняй сантехникам. – Признаюсь, здесь вашего брата не очень любят.
- Отчего же? – я серьезно нахмурил брови.
- Приедут, начнут вынюхивать, в тарелки заглядывать, матрасы поднимать, а потом напишут очередную гадость…
- Прошу меня простить, Евгения Алексеевна, я здесь совершенно по иному поводу.
Мой ответ и искренний взгляд заставили женщину улыбнуться.
- По какому?
- Я пишу книгу об одной давней истории, которая произошла в вашем городе, а у вас находится человек, который меня интересует. Он, так сказать, имел непосредственное отношение к тем далеким событиям.
Директор слушала каждое мое слово. Она слегка склонила голову, сунув руку в карманы пиджака. Я видел, как на ее лице одновременно шла борьба эмоций. Наконец, победил разум, а не чувства.
- Кто же вам нужен, Борис Владимирович?
Я достал бумажку из кармана джинсов:
- Фриц Гохмайер, у вас есть такой пациент?
Повисла минутная пауза. Потом директор как-то странно усмехнулась.
- Пациент есть такой, Борис Владимирович, да, боюсь, он вам не сможет помочь.
- Почему?
Женщина пригласила меня в кабинет, за спиной грозя указательным пальцем нерадивым сантехникам. Она усадила меня на пахнущий лекарствами диван, а сама села напротив в низкое кресло с деревянными подлокотниками.
- Фриц Гохмайер не совсем здоров, - директор с сожалением вздохнула.
- Я слышал, что у него проблемы с его психическим состоянием, - я кивнул в знак согласия. - Но я надеюсь, что мне удастся с ним поговорить.
- Да, вас не обманули, думаю, он не захочет с вами разговаривать, - отрезала директор.
- Мне бы все-таки, хотелось попробовать, не зря я столько проехал ради этого.
- Как хотите, только умоляю вас, не спрашивайте его о его дочери, - посоветовала женщина.
- А что с ней случилось?
- Она пропала без вести много лет назад. Я точно не знаю всю историю до конца, - директор посмотрела на часы. – Ей было лет двадцать от роду, Фриц с ней жили в Немецкой Колонке (так в Междуреченске называли поселок, в котором жили этнические немцы, переселенные сюда после начала первой мировой войны). Как-то раз, его пригласили переводчиком для нужд милиции. Он поехал, а через несколько дней его дочь пропала. Бедняжку так и не нашли. Фриц совсем потерял голову от горя, а с годами боль не только не утихла, но и стала усиливаться. Родственников у него не было. Вот десять лет назад он и попал сюда. В прошлом году, он вылил себе на лицо кастрюлю с кипятком, так, что не пугайтесь, Борис Владимирович.
Зазвонил мобильный телефон директора. Женщина торопливо ответила и взглянула на меня:
- Простите меня, Борис Владимирович, у меня совсем нет времени, Валя вас проводит, но прошу вас, недолго, договорились?
- Большое вам спасибо, Евгения Алексеевна, - мы вместе вышли из ее кабинета.
В приемной меня уже поджидала молодая девушка в белом халате.
- Это Валентина, она отведет вас к Гохмайеру.
По дороге я обдумывал слова директора. Я был готов поставить на кон все, что имею, если исчезновение дочери переводчика не связано с нашим серийным убийцей. Но вот почему ее не нашли? Судя по почерку, эта тварь любит оставлять своих жертв на виду. Даже с артистической подоплекой. Мы поднялись на третий этаж. Здесь стоял устойчивый "аромат" пригоревшей каши и общественного сортира. Девушка на секунду остановилась, а потом уверенно свернула вправо. Через минуту мы оказались в просторном, но темном холле, сплошь заставленном цветами. Видимо, у Евгении Алексеевны на этот счет был свой фетиш. Среди пальм, фикусов олеандров и каких-то еще вьющихся лиан, мерцал экран телевизора. В кресле сидел сухонький старичок с седой шевелюрой на голове. Он смотрел на экран немигающим взглядом.