Сал наклоняется ближе.
— Как думаешь, что это было?
— Понятия не имею. Может, кто-то бросил вызов его авторитету, и теперь он планирует его убийство.
Она фыркает.
— У него точно есть боксерская груша. Или дневник с именами жертв.
Затем он встает и обращается к классу.
— Хорошо, — говорит он тихим, уставшим голосом. — Быстрая замена. Задания, которые оставил ваш последний учитель? Они... не очень хороши. Нам все еще нужно пройти обязательную программу по чтению - да, включая «Ромео и Джульетта», но я меняю подход к их изучению.
Он подходит к доске и пишет что-то, чего я не замечаю. Я слишком занята наблюдением за тем, как он держит маркер. Напряжением в его плечах. Тому, как его рубашка прилипает к спине, когда он тянется, чтобы достать до самого верха.
Он слишком собран, слишком профессионален. Это заставляет меня задуматься, не пытается ли он притворяться так же усердно, как и я.
— А пока, — продолжает он, — посвятите остаток урока письму. О прочитанном. О том, что вы почувствовали. Или, о чем это вам напомнило. Без какой-либо структуры, правильного ответа нет. Если вы не читали, откройте книгу сейчас и начните. Мне все равно, как это будет выглядеть, просто напишите что-нибудь на бумаге.
По классу раздаются стоны.
Я достаю тетрадь и смотрю на чистую страницу, как будто она издевается надо мной. Писать о чувствах - не совсем мое. Однажды я пробовала вести дневник, думала это поможет мне разобраться с беспорядком в голове, но все, что получила, еще большую путаницу. Я могу писать сочинения, отчеты, задания с рубриками и правилами. Но свои собственные мысли? Нет, спасибо.
Сал уже пишет. Ей на самом деле нравится это занятие, она говорит, что это как терапия на бумаге. Я ей завидую.
Поэтому вместо того, чтобы писать, я рисую.
Моя ручка движется самовольно. Линии и тени обретают форму на странице передо мной. Линия подбородка. Изгиб брови. Я даже не осознаю, что делаю, пока не дохожу до середины.
Он.
Неаккуратный портрет. Форма его рта, тяжесть его взгляда, небольшая морщинка между бровями. Он не идеален, но именно так я его вижу.
Это глупо, я знаю. Но рисование успокаивает меня. Это единственное, что помогает мне дышать, когда тяжесть всего остального оседает в моей груди.
Я каждые несколько секунд поглядываю на него, чтобы правильно передать детали. Не потому, что мне это нужно, я уже запомнила его, а потому, что хочу. Потому что часть меня хочет запечатлеть его в этом образе, пока он не исчез под грузом всех правил и ожиданий.
И тут я чувствую это.
Это изменение в воздухе. Это бесшумное предупреждение на моей коже. Кто-то стоит слишком близко.
Я поднимаю глаза.
Он стоит прямо там.
Мистер Хейс.
Он смотрит на мой блокнот, на мой рисунок, на себя.
Мое сердце замирает в груди, и я чувствую, как кровь приливает к лицу. Я закрываю страницу рукой, как будто это каким-то образом отменит то, что он только что увидел.
Его выражение лица не меняется, но в его глазах есть что-то, чего я не могу понять. Удивление? Напряжение? Может, ничего... может, я это себе придумываю. Он задерживается на секунду дольше, чем нужно, а потом уходит. Оставляя меня в смятении.
Остаток урока я провожу, глядя на угол своего стола, делая вид, что пишу, делая вид, что меня нет. Я больше не поднимаю глаза. Не могу.
Когда звенит звонок, я уже наполовину собралась. Готовая исчезнуть и стереть последний час из памяти.
Но тут его голос прорезает хаос скрежета стульев и шуршания бумаги.
— Перед уходом положите свои работы на мой стол. Я не буду их читать, просто подтвержу участие. Завтра вы их получите обратно.
Я замираю.
Он видел. Он уже видел. Но теперь портрет будет в его руках.
Я могла бы что-нибудь придумать. Набросать несколько беспорядочных строк и притвориться, что работала над текстом все это время, но во мне пробуждается что-то упрямое. Если он собирается увидеть себя моими глазами, то ладно.
Пусть видит.
Он первым перешел черту. Намеренно или нет, но именно он вошел в мою жизнь, а не наоборот.
Сал бросает свою работу на стопку и быстро улыбается мне через плечо.
— Ты в порядке? — спрашивает она одними губами.
Я киваю. Еле-еле.
Я подхожу, кладу блокнот лицевой стороной вверх на стопку, не пытаясь скрыть его среди других. Затем поднимаю подбородок и выхожу из комнаты.
Как только выхожу в коридор, я наконец могу снова дышать. Мое сердце все еще быстро бьется, кожа все еще горячая. Я не знаю, о чем он подумал, когда увидел это. Думает ли он, что я им одержима, или считает шуткой... Думает ли он обо мне вообще.
Но все уже произошло.
Вернуть назад нельзя.
Глава 5
Тео
Скукожившись в своей детской спальне, где на королевско-синих стенах все еще висят медали с соревнований, я сижу за своим изношенным деревянным столом, в древесине которого выжжены тысячи воспоминаний о счастливых временах. До потерь. До несбывшихся мечтаний. Находясь здесь, мне трудно дышать. Мне душно. Воздух кажется тяжелым, насыщенным прошлым.
Когда-то эти стены были наполнены смехом и любовью. Моя мама напевала на кухне. Мой папа кричал на телевизор во время игры. Сквозь стены доносился приглушенный стук музыки моей сестры. Теперь здесь только тишина и покой. Удушающая тишина.
Настольная лампа мерцает, когда я включаю ее, слабо жужжа, как будто она так же устала, как и я. Ящик рядом с моей кроватью все еще заедает, когда я пытаюсь его открыть, так же, как и когда мне было четырнадцать. Внутри лежат старые тетради, которые я не могу выбросить. На страницах разбросаны наполовину написанные стихи и наброски романа, который я так и не закончил.
Я вернулся сюда несколько месяцев назад, после аварии. После всего. Моя квартира в городе высасывала из меня все силы, а этот дом, наш семейный дом, стоял пустой. Полный воспоминаний и горя. Моя сестра не хотела его, говоря, что он напоминает ей мавзолей. Я сказал ей, что понимаю, но на самом деле не понимал. К тому же мне некуда было пойти.