Сломавшись после очередного такого приступа, я действительно пошел в ближайший бар и промотал там все деньги, напившись до беспамятства. Ночь тогда превратилась в языческую свистопляску, полную животного наслаждения и безрассудной ненависти. Там, в баре, почти что лежа на стойке перед барменом, сквозь пелену опьянения я видел в окружающей меня обстановке разврат и разложение. Люди обсуждали популярных авторов и их низкосортные книги, телевизор показывал очередной блокбастер, вылизанная картинка которого была обратно пропорциональна по качеству никчемному содержанию. И этот вонючий, жалкий мир не хотел принять меня? Меня! И для кого я хотел раскрыть небесную красоту и величие, для кого хотел воспевать вечность? Неужели для тех, кто слеп, кто глух ко всему возвышенному? И, что хуже всего, Настя, моя любимая и драгоценная жена - неужели она не была одной из них? Или она спесиво надеялась прикрыть свою внутреннюю развращенность за маской добродетельности? Ярость в ту ночь ослепила мое сознание: я, рыча, выскочил из бара и побежал домой, не разбирая дороги.
Когда я вломился в нашу квартиру, Настя не спала. Она сидела у компьютера, старого и дешевого, читая что-то из тех немногих черновиков, которые я писал не на бумаге. Лицо ее было совершенно спокойно и не выражало ни единой эмоции. Свет в комнате не горел, отчего Настино присутствие в тусклом сиянии экрана становилось зловещим. Она медленно повернула ко мне голову и тихим, невыразительным голосом спросила: "Ты вернулся?" Дальше я всё помню как в тумане - алкоголь полностью уничтожил логическую мотивацию моих действий. Знаю лишь, что я набросился на любимую с диким воплем и, повалив ее на пол, начал душить. Я кричал что-то невразумительное и всё никак не мог остановиться от своего пугающего приступа нахлынувшей жестокости. Наверно, я вопил: "Ты! Ты! Ты во всем! Это всё ты!", но теперь этого уже не вспомнить наверняка. В моих нынешних кошмарах я вижу, как Настя, задыхаясь подо мной, сохраняет нечеловеческую маску равнодушия на лице, а в глазах ее сверкают безумные искорки одобрения, которые не дают мне покоя и от которых меня всякий раз охватывает дрожь. Гибель последних крупиц здравомыслия была очевидной - задушив любимую, я, лишенный физических и душевных сил, свалился без памяти на пол.
Лишь к полудню следующего дня я пробудился - и не смог удержаться от сдавленного крика. Настя лежала рядом со мной, мертвая, с посеревшим лицом, которое по какой-то дьявольской причине не выражало предсмертной агонии или борьбы. Странное дело, но я тотчас задумался о том, как бы спрятать тело, чтобы не быть пойманным за убийство. Совершенно не отдавая себе отчета в том, что еще недавно я души не чаял в любимой, я в течение непродолжительного времени составил отвратительный по своему замыслу план. Мне нужно было расчленить тело Насти на несколько кусков и разложить их по мусорным пакетам. Останки я решил захоронить в тайном месте, и для этого отлично подходил небольшой лес, расположенный в десяти минутах ходьбы от дома. Признаюсь, что гнусное злодейство далось мне легко. Я ни на секунду не задумывался о том, чтобы пойти в полицию и сознаться в преступлении. С наступлением ночи я, заблаговременно побросав останки в пакеты и захватив лопату, вышел на улицу и направился в лес.
Я старался передвигаться по неосвещенным закоулкам, дабы не привлекать излишнего внимания. Однако в моем сознании царило необъяснимое возбуждение, на лице безо всякой причины играла глуповатая улыбка, нервные смешки грозились вырваться и выдать меня с головой. Возможно, я хотел быть пойманным - все страдания, то и дело тяготившие мое существование, тогда прекратились бы. Думаю, некоторые темные, потаенные и грязные уголки подсознания должны оставаться непознанными навечно.
Постепенно меня поглотил безотчетный страх, не поддающийся рациональному объяснению. Я то и дело проверял содержимое пакетов, словно боялся не обнаружить там истерзанных останков Насти. Кроме того, какие-то необъяснимые, едва осознаваемые видения возникали у меня в голове, перепутанные, как кусочки огромной головоломки. Зловещая догадка мелькала где-то на самом краю моего разума, но я еще не был к ней готов. Порочное возбуждение утихло, когда глубоко в лесной чаще я закопал под осиной расчлененный труп.