КИРОВ. Я не могу так больше, Иосиф. Так можно с ума сойти. Ты меня что, подозреваешь в чем-то? Если подозреваешь – скажи. Какие углы, какой треугольник?
СТАЛИН. Скажу. Я. Ты. И партия. Я ее никому не отдам, слышишь? Никому. (Медленно выходит.)
МЕДВЕДЬ. Да, забыл: Волкову вчера в больницу забрали. Так что сегодня, Сергей Миронович, информации поменьше.
КИРОВ. В какую еще больницу?
ГОЛОС С.-Т. В психиатрическую.
МЕДВЕДЬ. В нее самую. Я, значит, к замзавздравгоротдела – тяжелый, говорит, случай. Я – к начленлечкома. То же самое, представляете? А я им говорю: «На то вы и врачи, чтобы мне ее на ноги поставить».
КИРОВ. Обещали?
МЕДВЕДЬ. На ноги – обещали…
МАРКУС. Кто бы что ни говорил, наши врачи – лучшие в мире!
МЕДВЕДЬ. А вот с головой – не обещали. (Закрыв лицо руками, выходит.)
ГОЛОС С.-Т. Я тоже, как говорится, справлялась. Сказали, что голова починке не подлежит.
КИРОВ. Такого сотрудника потеряли!
МАРКУС. Сережа.
КИРОВ. Как теперь прикажете заговоры раскрывать? Может, не так это и страшно, когда – с головой, а? Может, рассосется как-нибудь?
МАРКУС. Обещай мне, что расстанешься с Драуле. Обещай, Сережа, а я прощу тебе все мои бессонные ночи.
КИРОВ. И когда ты только сны видишь? Прости, Маша, мне срочно в Смольный, дел полно.
МАРКУС. Ты едешь, чтобы расстаться с Драуле?
КИРОВ. Как ты догадалась?
МАРКУС. Я на это очень надеюсь.
ГОЛОС С.-Т. Мы все на это очень надеемся.
МАРКУС и КИРОВ уходят.
Сцена вторая
В кабинет Кирова Аэроплан впускает Зарубаева и Сисяеву.
АЭРОПЛАН (запахивая халат). Ну чего приперлись ни свет ни заря? Говорят вам: хозяев нету дома.
СИСЯЕВА. А ведь мы из музея.
ЗАРУБАЕВ. Хорошо же вы музейных сотрудников встречаете, нечего сказать.
АЭРОПЛАН. Что-то не очень вы на музейных смахиваете. Музейные – тихие, на черепашек похожи. А от вас, товарищ (принюхивается к ЗАРУБАЕВУ) перегаром несет.
ЗАРУБАЕВ. А мы, извиняйте, не черепашки. И на музейном то есть фронте… Товарищ Сисяева, изложите цель текущего визита.
СИСЯЕВА. Товарищ Зарубаев и я…
АЭРОПЛАН. Зарубаев?
СИСЯЕВА….и я.
АЭРОПЛАН. Это почему же так сразу – Зарубаев? Интересное кино. Продолжайте.
СИСЯЕВА. Нам, одним словом, поручено до первого декабря…
ЗАРУБАЕВ. Кровь из носу!
АЭРОПЛАН. Пардон?
СИСЯЕВА. Мы пришли, чтобы до первого организовать у вас, извините меня, музей.
АЭРОПЛАН. Музей?!
ЗАРУБАЕВ. Он самый. А вы кем товарищу Кирову приходитесь – вдовой или так, домработницей?
АЭРОПЛАН. Вдовой? Ого-го!
ЗАРУБАЕВ. Что же вы ее, товарищ Сисяева, не подготовили?
СИСЯЕВА. Сейчас подготовлю. Понимаете, гражданка, товарищ Зарубаев – директор Музея Сергея Мироновича Кирова.
ЗАРУБАЕВ (кланяется). Зарубаев.
АЭРОПЛАН. Ни хрена себе!
ЗАРУБАЕВ. Товарищ Сисяева, одерните вдову. В культурных очагах, подобных данному, резкие выражения нестерпимы.
АЭРОПЛАН. Какая, к чертовой бабушке, вдова?
СИСЯЕВА. Уважаемая вдова, во-первых, позвольте вас одернуть. Во-вторых, по штатному расписанию в организуемом очаге вы являетесь действующей вдовой. Товарищ Зарубаев – директор, я – экскурсовод…
ЗАРУБАЕВ. А вы – вдова.
СИСЯЕВА. Ваша задача – во время моего рассказа о жизнедеятельности товарища Кирова перемещаться по квартире и скорбеть.
ЗАРУБАЕВ. В качестве наглядной агитации.
АЭРОПЛАН. Перемещаться в качестве наглядной агитации – это пожалуйста. Работа непыльная. Но почему – вдова? Тут, уважаемые, противоречие, поскольку товарищ Киров – жив.
ЗАРУБАЕВ. Ну, где вы видели музеи при живом-то муже? Взрослая женщина…
СИСЯЕВА (заглядывает в текст методички). На минуточку сорок восемь лет!
ЗАРУБАЕВ….а ведете себя, как малая вдова, честное слово. Все противоречия нам велено до первого декабря устранить. Будем работать.
АЭРОПЛАН. Сорок восемь лет! Это откуда же?
СИСЯЕВА. Так в музейных материалах.
АЭРОПЛАН. Да ты на меня посмотри, чучело!
СИСЯЕВА. А чего на вас смотреть, когда к штатному расписанию прилагается ваш, извините меня, возраст.
АЭРОПЛАН. Возмутительно! Нет, я этого так не оставлю! (Сбрасывает халат.) Зарубаев, душа моя, дашь ты мне сорок восемь лет?
ЗАРУБАЕВ (задумчиво). Как вдова вы меня устраиваете.
СИСЯЕВА (зачитывает). Когда в сорок восемь лет она скоропостижно овдовела и над морщинистым ее лицом первым снегом засеребрилась седина, неверной походкой то и дело подходила она к окну, вперяя в него слезящийся взор. Казалось, что вопреки очевидности она надеялась на возвращение мужа.