Прежде чем открыть дверь, я попробовал представить себе человека с именем Гуамоколотинг. Не смог. Но дверь открыл смело. Так, как будто бы смог.
Было темно. Не так, чтобы вообще ничего не видно, но здесь было только одно окно. Напротив меня и далеко. Стены тонули в полумраке. Их, собственно, и не было. Шкафы и серванты. Отовсюду шли отблески стекла и хрусталя. Большую часть комнаты занимал длинный прямоугольный стол. Он начинался от входа и длился к окну. Его пространство было заставлено невероятным количеством тарелок, горшков, кувшинов, каких-то чудных ёмкостей, сказочных бокалов, напоминающих черепа (нет, черепов не было, это мне так казалось). От стола поднимался пар кушаний. Несомненно, здесь было много чего вкусного.
– Проходите! – пригласил старик. Он сидел в дальнем конце стола и с аппетитом уплетал что-то мясное. Вроде бы это была зажаренная ножка курицы. Где-то трещали поленья. Я обернулся. Точно: за моей спиной был вмурован в стену камин. Откуда я понял, что это камин? Камины я видел только на картинках в книжках со сказками. Вот такой камин был нарисован сразу в нескольких. Я сразу вспомнил сказку о Золушке и о Буратино. Я уже плохо помнил сами сказки, но помнил, что там были картинки вот с таким, что сейчас видел позади себя, и было сказано, что вот так выглядели камины.
– Хотите сесть поближе к огню?
Видимо, я слишком долго смотрел на камин. Никак не мог поверить, в то, что происходит со мной. Я повернул голову к старику и сказал, что могу сесть куда угодно. А сам вспомнил ещё один камин: как-то смотрел фильм про Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Там был камин. Тоже похож вот на такой.
– Давайте я вас познакомлю! – услышал я хозяина всего этого великолепия. Я обернулся. В этой комнате где-то должен был быть человек по имени Гуамоколотинг.
Но его, как я надеюсь, вы понимаете, не было.
– Э-э…
Я сразу понял оба затруднения человека за столом. Во-первых, он не знал моего имени. Во-вторых, здесь не было никого, кому меня можно было представить. В момент этого замешательства я взялся за спинку тяжёлого резного стула и решительно отодвинул его.
– Серьёзно?! – раздался птичий крик у меня в правом ухе. Чёрные широкие крылья вороным пером резанули меня по щеке. Я отскочил назад. За спинку стула держалась чёрная птица. Ничего необычного в ней не было, только вот размах крыльев испугал меня.
– Сразу нет! – вырывалось из её клюва. – Пошёл вон!
Последнее относилось явно ко мне, и я не сразу понял, как мне на это реагировать. А вот старик за столом отреагировал так, как будто такие сцены здесь случались десять раз за день:
– Ничего не поделаешь! – сказал он и продолжил аппетитно обгладывать ножку.
– Как ничего не поделаешь?! – взвилась птица под потолок. Шумно работая крыльями, она сделала несколько разворотов в самом верху и приземлилась на стол, между всякоразной посудой. Приземлившись, тут же стала цокать когтями в сторону старика.
– Вон поганая метла! – каркала птица. – Поганой метлой его!
Поразительно, но рядом с камином стояла метла. Уж не знаю, насколько она была поганая, но общипанная, это точно. Создавалось стойкое впечатление, что кого-то когда-то этой самой метлой довольно серьёзно охаживали, поэтому тростинки вылетели из её низа, и сейчас она лысая, но гордая и стоит здесь.
– Нельзя! – спокойно возразил старик, куда-то резко бросил кость и стал вытирать пальцы тканной салфеткой, которая до этого, видимо, была у него на коленях.
– Как?! Почему?!
От этого вороньего крика во все стороны поплыли круги дрожи. Тени шкафов и сервантов задрожали, но устояли. Душа моя ушла в пятки, а сам я готов был провалиться сквозь пол. Но меня спас старик: на том краю стола он сидел и увлечённо вытирал пальцы салфеткой. На разъярённую птицу не смотрел. Круги, заставившие дрожать всё вокруг, не произвели на него никакого впечатления. И птица это тоже заметила. Она подбежала очень близко, стала размахивать крыльями, а ещё я стал опасаться, что в гневе она может клювом нанести старику довольно серьёзные повреждения. Сам старик, как я понял, этого нисколечки не опасался. Вытерев пальцы, прищёлкнув языком, он упрямо повторил:
– Нельзя.
После чего порылся в своих карманах и вынул сложенный в несколько раз хрустящий листок бумаги, что отдал ему я. На птицу это произвело прямо-таки невероятное воздействие: крылья сразу же сложились, острый клюв как-то уныло повис вниз.
– Это кто написал? – вроде бы спокойно спросил старик, разворачивая бумагу. По мере того, как бумага становилась всё больше и больше в руках старика, птица становилась меньше и меньше, пока, наконец, бумага не развернулась, а птица, в знак своего поражения, не сделала шаг назад или, если угодно, шаг хвостом ко мне.