- Эта совершенно счастливая дамочка поедет домой с фаршированным филе - с морковью, репой и луком-пореем! А прямо сейчас она попробует йогурт со шпинатом!
- Мадам де Сомбрей, пившая в обмен на жизнь своего отца, кровь, поднесенную санкюлотами ( так называли революционно настроенных бедняков в Париже во времена Великой Французской революции) едва ли понадобилось большей смелости, чем мне, чтобы проглотить ужасную смесь. Мне удалось удрать от своего палача, и я поспешила к бассейну, чтобы спасти Игнасио, он уже умоляюще протягивал ко мне руки. Я чуть не упала в воду, но, к счастью, карусель неожиданно остановилась и после нескольких минут безумной славы мы оказались одни, забытые толпой.
Мы крепко-крепко обнялись, я отдала Игнасио свою корону, чтобы привести его в чувство и, наконец, смогла добраться до машины.
Все в доме было неподвижно, когда мы приехали, но из стеклянных дверей гостиной слышалась музыка.
Я тихонько подошла посмотреть, вернулись ли ящерицы. Они были здесь, на виноградных лозах фасада, неподвижные, горячие от солнца. Их горлышки дрожали в такт музыке. Каждое лето они приходят слушать фортепьяно, и Жан говорит, что играет для Ящератории.
Потом они замерли. Музыка прекратилась. Я посмотрела внутрь гостиной. Жан взял партитуру в руки. Он читал, а Фанни с уважением смотрела на него.
- Да, сказал он, это хорошо… Для дирижера, понимаешь, самое главное - это уметь слушать… а ты очень хорошо слушаешь…
- Тетушки Кармен не видно? - спросила я.
- А? А, здравствуй, дорогая! Нет, Тетушки Кармен не видно, - ответил он и снова вернулся к партитуре и Фанни.
Тетушки Кармен не видно… да это начинает наводить беспокойство… тетушки Кармен не видно…
- …вода, воздух, земля и огонь, и потом есть еще пятая стихия: музыка. Это наша стихия.
Фортепьяно зазвучало вновь и покрытые золоченой эмалью горлышки ящериц снова раздулись от удовольствия.
Тетушки Кармен не видно… Ах, как бы я хотела стать ящерицей на виноградной лозе…
На завтрак Фанни поела арбуз, огурцы, салат, зеленую фасоль и абрикосы. Но она пила вино со сладостями, глядя Жану в глаза, потому что это он поднес ей первый стакан.
- Как мне это нравится! - говорила она.
Он отвечал:
- Как много еще должна открыть эта девочка!
А я, смеялась, говоря:
- Возраст, возраст!
Я мыла посуду под музыку.
Потом я не знала, что делать… Игнасио заснул, музыканты снова отправились в Ящераторию… Когда много работы, никогда не знаешь с какого конца за нее взяться. Солнечный луч, не сумевший пробиться сквозь грязное стекло, продиктовал мое дальнейшее поведение. Я взяла ведро, мыльную воду, резиновые перчатки для защиты рук и носовой платок моего деда для защиты волос, я спустилась на первый этаж, чтобы атаковать окна лестничной клетки.
Пианино в гостиной смолкло.
Они поставили пластинку.
Симфония №4 соль мажор Малера. Красота.
Я открыла окно и смело бросилась в бой. И вдруг там, за виноградниками, на пологом холме, где до сих пор находят галло-римские черепки, под зелеными дубами с земляничником и можжевельником я увидела возвращающихся детей и их кузенов. Белая веселая флотилия, которая побросала велосипеды, цикломобили и мопеды в тмин и лаванду. Они должно быть во что-то играли и пытались друг друга поймать, ибо я видела, как они бегают друг за другом и, не слыша их, чувствовала, как они смеются. И - пусть они сами этого не знали и никогда не узнают - я знала, что их радость была радостью музыки, звучащей рядом со мной, они танцевали в ритме Малера, в ритме лета и юности. И даже наш старый параличный конь, наш старый Тибер выпорхнул вдруг из миртовой рощицы, и его встретили овациями, а Октав прыгал вокруг, опьяненный природой и свободой. И - самое прекрасное - я увидела Альбина, который потихоньку удалялся от группы с одной из своих кузин. Остальные их не видели, но я видела. Они сели не краю маленького рыжего карьера, где папа нашел фрагмент колонны. Их ноги висели над пустотой. Он медленно говорил ей. Она слушала. Патриция? Лорет? Я не различала, они так быстро меняются в этом возрасте… Потом Альбин замолчал и, все еще не глядя на нее, положил свою руку на руку малышки. Они больше не двигались и сидели, глядя прямо перед собой.
- Видишь, это и есть счастье.
Жан держал меня за талию. Он подошел ко мне сзади, а я его не заметила.
- Мне бы так хотелось слышать, что он ей говорил! Ты их видел? - спросила я Жана.
Он их видел. Но надо ли слышать, что было сказано? Это было так красиво - пара детей, словно смотрящих в жизнь.