- Не спаивай ее, она не привыкла!
Но она больше нравилась мне такая.
За десертом Лорет - как она выросла с последних каникул! - Лорет встала у Жана за спиной и обвила его шею руками.
- Это мой кузен! - сказала она, целуя его под апплодисменты девочек и улюлюканье мальчиков.
- Ой! Мама, я забыл, - сказал Альбин. - Мы встретили Мадам Леблез, она плачет, потому что ты ее не зовешь!
Есть над чем смеяться!
Я не знаю, кто заговорил о фестивале в замке Кастри. Дети тут же закричали “Пойдем туда! Пойдем!”. А Жан был так счастлив, что сказал: “Я приглашаю всех!”, что было всего лишь манерой выражаться, потому что кто-нибудь должен был остаться присматривать за Вивет и Игнасио. И кем оказался этот кто-то? Угадайте. Им оказалась я.
Их отъезд наступил быстро! В воплях Игнасио, который говорил, что он уже большой! Который тоже хотел ехать! Я пыталась успокоить его, пока Вивиан рассказывала мне о часах кормления, пока все готовились, выстраивались в очередь перед туалетом, одевались, брали куртки на случай холода, кричали: доброй ночи! доброй ночи! исчезали…
Жан был в отчаяньи. Он не понял, что я не смогу поехать, но сейчас, когда он всех пригласил, он не мог пойти на попятный.
Хлопнули двери. Они уехали.
- Плохая! - орал Игнасио, и это было уж действительно слишком.
Я отпустила его, и он пошел на другой конец стола. Он бросал на меня сердитые взгляды над бранным полем нашего ужина. Огрызки яблок, скелеты виноградных кистей, косточки на пустых тарелках. По столу были разбросаны скомканные салфетки, на скатерть пролито вино, и кто-то, чтобы присыпать пятно, перевернул солонку.
- Плохая, - повторил Игнасио более спокойно. Этажом выше заплакала Вивет и, неожиданно, я тоже заплакала.
Слезы ослепляли меня, а когда мне удавалось их утереть, я замечала этот бардак на столе, эту Березину семейной трапезы, это Ватерлоо хозяйки дома…
- ….не плакать, - сказал тоненький голосок.
Я высморкалась так громко, что он засмеялся. И, как я заразилась слезами Вивет, я заразилась смехом Игнасио.
Он помог мне убрать со стола. Он беспокоился за меня и наблюдал за мной краем глаза. Увы, из за этого он разбил две тарелки и салатницу, но разве можно обижаться на маленькое существо столь полное добрых намерений? А потом их не придется мыть. Затем он смотрел, как я готовлю бутылочку для Вивет, и мы снова слегка повздорили. Он мечтает покормить Вивет из бутылочки, но каждый раз, когда он пытается, он накачивает ее, как бурдюк, она становится красной, задыхается, из ее глаз брызжут слезы, и ее надо брать за ноги и хлопать по попке, чтобы вернуть ей способность дышать.
Потом она срыгнула, мы поапплодировали и, ниточка за иголочкой, от пеленки к пижамке, от люльки к постельке, все они были, наконец, уложены.
Когда я уходила от Игнасио, он позвал:
- Ика? Ты хочешь спать со мной? Ты совсем одна, ляг со мной!
Какая любовь!
Было около полуночи, и мне было ровно девяносто восемь лет по местному времени. Я заглянула в кухню - Боже мой, сколько посуды! - и заметила, что забыла покормить пса. Каждый раз, когда я садилась, каждый раз, когда вставала, он поскуливал.
Я уложила Игнасио как можно позже и положила стопку Тинтинов и Астериксов ( детские коммиксы) рядом с его кроватью, порекомендовав ему когда он проснется, посмотреть картинки. Но я не очень верила в успех своей затели.
Я оказалась права: вместо без четверти шесть, он пришел без пяти.
Дом был нем, как могила. Рядом со мной, положив голову под подушку, спал мужчина. Я проверила, это был именно Жан. Я прижалась к нему, и он повернулся во сне, обхватив меня руками.
- Вставай! - произнес беспощадный голос Игнасио. Я послушалась и была вознаграждена вчерашней посудой.
Глава 3
Мой ангел-хранитель несомненно был занят игрой в мяч на площади Паллады, когда я приняла безумное решение поехать за Мадам Леблез.
- Я тебя не понимаю, - заявил Жан. - У тебя есть домработница, а ты этим не пользуешься!
Я сомневалась. Потом он стал так настаивать, что я сказала:
- Я еду!
Наверно, от усталости у меня помутился рассудок.
Как я могла вообразить, что Мадам Леблез будет следовать моей программе? У мадам Леблез СВОЯ программа, и она придерживается ее, что бы ни случилось.