Мы медленно ехали вдоль платановой аллеи. Пересекли ворота. Ч сная со ственность…
Мы ничего не говорили, но, когда мы выехали на прямую, Жан положил свою руку на мою.
- Угадай, куда я тебя везу?
Я не знаю. Никаких идей. Счастливое неведение.
- Не угадываешь?
Я мотаю головой. Мы едем по Лангедокской трассе, к востоку. Есть столько возможностей! Камарг? Арль? Тараскон? Бокэр? Авиньон? Пон дю Гар?
Но мы проезжаем развязку Ремулин.
- Ты все еще не догадываешься?
Мы пересекаем Рону!
И вдруг я угадываю.
Это место вне времени, эта скала, сад тиары ( головной убор Папы Римского). Большая деревня среди вимноградников. Шатенеф-дю-Пап!
Круглые булыжники, галька ледникового периода, свидетели иной эры, крохотная армия, неисчислимая, окаменевшая, несет стражу вокруг втноградных лоз.
Страна на отшибе, между Королевством и Империей, сосед принца Оранского, вассал Викария, но так же антивассал во времена, когда Папа спал в Авиньоне. Святость с привкусом серы и свободы, твое вино не просто хорошо. Оно прекрасно.
- Как большие партитуры - сказал мне Жан, указывая на виноградники.
С самого вьезда в деревню вас приглашают попробовать домашнего вина. Большие виноделы, маленькие, малюсенькие. Как если бы у каждого во дворе бил винный источник.
Мы оставляем машину на площади перед фонтаном между огромных платанов. Я ставлю легкую ногу на землю. Я смотрю на своего спутника. Как он молод! Он берет меня за руку и ведет до входа в «Матушку Жермену». Большой шкаф с резными колосьями все еще здесь, апельсиновые деревья в кадках, медный пресс… мы в Шатонеф-дю-Пап и больше нигде в мире.
- Ну конечно, месье Мартель, два прибора, мы вас ждем… столик в саду…
Фиговое дерево машет нам в окно, крыши скользят по пологому склону к ночи. Скатерть бела. Маленький букет. Свеча. И вот уже тапенад* ( блюдо южной Франции: черные маслины, каперсы, и анчоусы в оливковом масле со специями) и жареный хлеб… Большие карты меню, внимательное чтение… здесь все серьезно.
Мы одновременно поднимаем головы и смотрим друг на друга.
Мы смотрим друг на друга.
Так редко случается смотреть друг на друга, когда живешь рядом. На это больше нет времени. Об этом больше не думаешь. Больше не знаешь. Вот они мы, вместе навсегда. И значит, больше не смотрим друг на друга.
Но этим вечером все изменилось. Мы смотрим друг на друга, мы видим друг друга.
- Я люблю тебя, - говорит Жан.
Мои губы складываются в поцелуй.
Патрон деликатно покашливает:
- Позвольте предложить вам маленький аперитив?
Это очень мило, но мы будем пить только Шатонеф. С благоговением. Патрон одобряет. Он помогает нам сделать выбор. Он обьясняет, что “фрикандо Жермен” - это фаршированный молодой кролик, с глазированным соусом.
Как это, должно быть, долго готовить! Постой-ка, только за это я хочу его заказать. Но есть столько других вещей…
- Мы рады вас видеть! Давно вы у нас не были.
- Три года? Четыре? - спрашивает Жан.
- Семь лет, - отвечает патрон. - Я смотрел по Золотой книге, вы ее подписывали в последний раз.
Семь лет! Как летит время…
Вино полилось в наши стаканы. Замечательный запах!
- За тебя, - сказал Жан.
- За тебя.
Я медленно выпила.
- Добрый вечер, - вежливо сказал Жан.
- Почему ты говоришь мне добрый вечер? - спросила я с беспокойством.
- Я говорю добрый вечер не тебе, а даме за твоей спиной, она помахала мне рукой.
- Она, может быть, придет целовать тебе руку?
- Я не очень этого хочу, и если бы ты видела ее усы, ты бы меня поняла.
Я разразилась смехом, который заставил меня подумать о ржании Альбина. Я обьяснила:
- Я шумная, потому что довольная!
- Я люблю, когда ты довольна! Ты иногда так недоступна… у меня такое впечатление, что ты в распоряжении всего мира… кроме меня. Я ревную к детям, к ракам, к водопроводчику, к супу…
У меня от этого перехватило дыхание.
- Но это же все для тебя! Я люблю тебя, и поэтому занимаюсь детьми, раками, водопроводчиками, супом!
- Сегодня вечером оставь все это. Я хочу тебя для себя. Для себя одного. Хорошо?
Я взяла его руку, посмотрела на нее, и поцеловала.
- Знаешь, это очень приятно, - сказал Жан. - О чем ты думаешь?
Я думала о Мариэт де Ступ… о том единственном вечере, когда я ее видела… Я , кажется, была первой, кто пришел в ее гримерную. Я была ослеплена. Дверь была открыта, костюмерша набросила шарф на ее голые плечи. Стоя в своем длинном синем бархатном платье, с диадемой на покрытом испариной лбу, Мариэт держала руки Жана, и они дрожали от одной лихорадки…. Она повернула ко мне свои огромные глаза, накрашенные для сцены, для другого измерения, для других приключений…