- Дайте нам белого Нали, - сказал Жан.
Мы уже прикончили бутылку? Честное слово, я чрезвычайно удивлена.
- Итак, - сказал Жан…
- Итак что?
- О чем ты думаешь?
- Я думаю о Мариэт дэ Ступ…
- Бедная Мариэт, - сказал он медленно.
Вдруг она оказалась здесь, живая. Достаточно было протянуть руку, чтобы потрогать ее синее платье…
Я сказала:
- Она - часть нашей жизни, нашей любви… даже если бы я и ненавидела ее.
- Ты ненавидела ее?
- Честно говоря, нет.
- Ну и правильно.
Я отпиваю немного вина - это идиотизм, но вино придает мне смелости! - и признаюсь:
- Знаешь, мне вообще трудно ненавидеть людей.
- Я знаю, - говорит Жан.
- Но это не мешает мне иногда…
- Быть несчастной?
О! Нет, я не несчастна! И уж точно не сейчас, когда передо мной режут рыбу, покрывают филе соусом, когда мне подают запеканку из тыквы, которую не я чистила, мыла, бланшировала, солила, перчила, закрывала крышкой и оставляла кипеть на слабом огне!
Я говорю:
- Я даже счастливая женщина.
- Ну и?
- Ну и счастье полно стиркой.
Жан опустил голову.
- Мне бы не понравилось быть женщиной, - сказал он.
- Мне бы тоже не понравилось, чтобы ты был женщиной! А потом, ты знаешь - еще немного вина, чтобы осмелиться все сказать - у меня есть комплексы!
- У тебя?
- Да . Мой большой комплекс это музыка. Вивиан, Томас и ты, когда вы о ней говорите, вы словно в магическом круге. Я же, что касается кругов, знаю только круг кастрюль.
- Это замечательно, - говорит Жан.
- Что замечательно?
- Состариться вместе! Вот ты мне рассказываешь, сколько всего произошло, а я тебе не верю! Ты так похожа на ту девушку, которую я встретил в воскресенье после полудня на концерте…
- Это ты не меня встретил: ты встретил адмирала! Ты должен был жениться на адмирале!
- Вам нравится? Вы довольны? (Вернулся патрон)
- Очень довольны, - говорит Жан. - У вас есть комната?
- О! Какая жалость, - говорит патрон. - Я отдал последнюю пять минут назад!
- Жаль, - пробормотал Жан, лаская мою ладонь, потом руку, как у себя дома.
Патрон отошел, покраснев.
- Ты его смущаешь! И потом, на тебя смотрят люди! Жан, не надо, остановись! Я тебя прошу!
- Скажите пожалуйста, ты будешь напоминать мне о приличиях, как будто ты моя мать!
- Я твоя Mamma!
- Сейчас увидишь, что я сделаю с этой Mammа на скатерти прямо перед всеми!
Какие мы непристойные! Никто не отваживется на нас смотреть, никто не осмеливается приблизиться к нам. Мы создали пустоту.
- Это сила эротизма, - сказал Жан.
Мой мозг, озаренный Шатонефом, пересек вопрос:
- До какого?…
- До какого чего?
- До какого возраста, ты думаешь, можно заниматься любовью?
Жан глубоко задумался, прежде чем ответить:
- Посмотри, очень, очень одаренные личности… до двадцати пяти… двадцати шести лет, может быть.
Я заржала от радости:
Ты думаешь, мы доживем до такой старости?
- Постучим по дереву! - сказал он. И обратился к патрону: Еще бутылку Шатонеф!
- Еще одну бутылку? - (Патрон был растерян) - Полбутылки, вы хотели сказать?
- Не знаю никаких полбутылки! - Жан был великолепен. - Поставьте нам Шато-Фортия 1973
- Но это уже третья, месье!
- Я знаю: моя жена пьет как сапожник!
Это наверное, правда, потому что все остальное теряется в изысканом тумане. Боже мой, если бы я была папой, я думаю, что часто надевала бы тиару задом наперед!
Я знаю, что мы танцевали на террассе перед фиговым деревом, Жан кусал мне ухо, говорил мне ужасные вещи, и только патрон и персонал еще смотрели на нас ошеломленным взглядом, который вызывал у меня бешеный смех. Был чудестный десерт. Но что? Невозможно вспомнить. Я вспоминаю только фразу патрона, когда мы уходили:
- Смотрите на желтую линию ( линия на дороге, разделяет встречные полосы)
В машине, возвращаясь на шоссе, я сказала Жану:
- Ты обращаешь внимание на желтую линию?
- Спрашиваешь! Но я не помню, где мы должны ехать, справа или слева от нее. Я еду прямо по ней!
Я обвилась вокруг него и скользнула рукой под его рубашку. Они все были правы: у него нет живота! Я издала легкий вздох.