— Неужели? Можно ли узнать, кто жених?
— Мистер Арнольд Бринкуорт.
— По-моему, это имя мне знакомо.
— Наверное, миссис Деламейн, вы слышали о нем как о наследнике шотландской собственности мисс Бринкуорт?
— Верно! Вы привезли к нам мистера Бринкуорта?
— Я привезла его извинения, его и сэра Патрика. Позавчера они вместе отправились в Эдинбург. Адвокаты берутся уладить дело за три-четыре дня, но надо там быть лично. Кажется, речь идет о какой-то формальности, насчет документов на право собственности. Сэр Патрик решил, что самое надежное — взять с собой в Эдинбург мистера Бринкуорта, так будет быстрее, сегодня они покончат с делами, а завтра мы встретимся с ними по пути на юг.
— Вы уезжаете из Уиндигейтса в такую чудесную погоду?
— Безо всякой охоты! Сказать по правде, миссис Деламейн, я полностью завишу от моей падчерицы. Власть над ней имеет ее дядя — ведь он ее опекун, — но распоряжается этой властью по-особому — позволяет племяннице во всем поступать так, как ей заблагорассудится. Назвать точную дату свадьбы она согласилась только в прошлую пятницу, но и тут поставила условие — свадьба должна состояться за пределами Шотландии! Какое своенравие! Но что я могу поделать? Сэр Патрик не стал этому противиться. Мистер Бринкуорт тоже. И если я намерена быть на этой свадьбе, я должна следовать за ними. А быть на этой свадьбе я почитаю своим долгом, вот и приходится приносить себя в жертву. Мы отправляемся в Лондон завтра.
— Неужели свадьба мисс Ланди состоится в Лондоне? В такое время года?
— Нет. В Лондоне мы будем проездом, по пути в имение сэра Патрика в Кенте — оно перешло к нему вместе с титулом; это имение воскрешает в памяти последние дни моего незабвенного мужа. Еще одна пытка! Их брачный союз должен быть освящен в доме, где душа моя наполняется скорбью. В следующий понедельник моей застарелой ране суждено открыться — лишь потому, что моя падчерица невзлюбила Уиндигейтс.
— Значит, свадьба ровно через неделю?
— Да. Ровно через неделю. Есть причины поспешить со свадьбой, которыми я не буду вам докучать. Я так хочу, чтобы все это скорее кончилось, вы и представить себе не можете! Боже, дорогая миссис Деламейн, что же это я набросилась на вас со своими семейными неурядицами? В вас столько участия. Это единственное мое оправдание. Не буду больше отрывать вас от гостей. Кажется, бродила бы по этому чудесному парку вечность! А где миссис Гленарм?
— Право, не знаю. Я потеряла ее, когда мы вышли на террасу. Ничего, она нагонит нас у озера. Хотите посмотреть озеро, леди Ланди?
— Миссис Деламейн, красоты природы — это моя слабость; особенно озера!
— Там есть и еще кое-что; на озере живут лебеди, это тоже местная диковинка. Муж уже пошел туда с нашими друзьями; полагаю, нам надо последовать их примеру, как только остальные гости — их опекает моя сестра — закончат осматривать дом.
— Ах, миссис Деламейн, какой у вас дом! Из каждого угла на тебя смотрит сама история! Возможность окунуться в прошлое — это для меня такое облегченье! Когда я уеду из этих прелестны мест, я мысленно населю Суонхейвен его почившими обитателями и буду делить с ними радости и горести прошедших столетий.
Когда леди Ланди объявила о своем намерении пополнить подобным образом ряды усопших сограждан, под портиком появились последние гости, бродившие по старому дому. В этой последней группе съехавшихся на прием были Бланш и ее подруга-ровесница, случайно встреченная в Суонхейвене. Девушки, поотстав от остальных, шли под руку и доверительно шептались — предметом их разговора (ну, конечно же!) была предстоящая свадьба.
— Бланш, дорогая, но почему ты не хочешь сыграть свадьбу в Уиндигейтсе?
— Уиндигейтс мне отвратителен, Дженет. Это место вызывает у меня самые неприятные ощущения. Не спрашивай какие! Я всеми силами стремлюсь прогнать их прочь. Я не дождусь минуты, когда навсегда расстанусь с Уиндигейтсом. Что до свадьбы, я поставила условие — она состоится только за пределами Шотландии.
— Дорогая, но чем тебе так не угодила бедная Шотландия?
— Бедная Шотландия, Дженет, — это край, где люди сами не знают, состоят они в браке или нет. Дядя достаточно порассказал мне об этом. И я знаю человека, ставшего жертвой — невинной жертвой — брака по-шотландски.
— Какая чепуха, Бланш! Ты имеешь в виду свадьбы уводом, без согласия родителей, но при чем здесь Шотландия? Люди сами создали себе трудности, побоялись взглянуть правде в глаза!
— Это вовсе не чепуха. Я думаю о моей самой близкой подруге. Если бы ты знала…
— Моя дорогая! Не забывай, что я шотландка! И в Шотландии тебя обвенчают точно так же, как и в Англии, смею тебя уверить!
— Я ненавижу Шотландию!
— Бланш!
— В Шотландии я узнала самую несчастную пору своей жизни И я не хочу сюда возвращаться. Я твердо решила, что выйду замуж в Англии, — в дорогом сердцу старом доме, где я провела счастливые детские годы. И мой дядя охотно на это согласился. Он понимает меня и разделяет мои чувства.
— Не хочешь ли ты этим сказать, что тебя не понимаю я, и не разделяю твои чувства? Бланш, может, мне лучше избавить тебя от своего общества?
— Если ты собираешься говорить со мной в подобном тоне, может, и так!
— Что же, по-твоему, я должна слушать, как поносят мою родину, и ни словечка не вымолвить в ее защиту?
— Ах! Вы, шотландцы, так носитесь с этой вашей родиной!
— Мы, шотландцы? Да в тебе самой течет шотландская кровь, неужели тебе не стыдно так говорить? Желаю здравствовать!
— Желаю приятно провести время!
Только что две девушки были как две розы-близнецы на одном стебельке. И вот они разошлись в разные стороны, пунцовые, рассерженные, наговорившие друг другу резких слов. Как пылка молодость! Как невыразимо хрупка женская дружба!
Между тем стайка гостей следовала за миссис Деламейн к берегу озера. На несколько минут терраса обезлюдела. Потом под портиком появился мужчина, он шел праздной походкой, изо рта его торчал цветок, руки были засунуты в карманы. Это был самый сильный человек в Суонхейвене, а именно, Джеффри Деламейн.
Спустя миг следом вышла дама, она ступала тихонько, будто не желая быть услышанной. Она была элегантно одета, по самой последней и самой дорогой парижской моде. На груди ее сверкала брошь — бриллиант чистейшей воды и внушительных размеров. В руке она держала веер — шедевр тончайшей индийской работы, весь ее облик не оставлял сомнений — судьба наделила ее деньгами с избытком, но не одарила столь же выдающимся умом. Это была бeздетная вдова известного «стального магната», а именно, миссис Гленарм.
Богатая дама кокетливо похлопала здоровяка веером по плечу.
— Ах, какой противный! — воскликнула она, во взгляде ее и манерах сквозило наигранное кокетство. — Наконец-то я вас нашла!
Джеффри фланирующей походкой прошествовал к террасе — не удостоив даму и взглядом, словно дикарь, пренебрегая правилами обращения со слабым полом, принятыми в цивилизованном мире, — и посмотрел на часы.
— Я сказал, что приду сюда, когда проведу полчаса в уединении, — пробурчал он, беззаботно перекатывая цветок между зубами. — Полчаса прошло, и вот я здесь.
— Вы пришли, чтобы повидать гостей или чтобы повидать меня?
Джеффри снисходительно улыбнулся и снова перевернул зубами цветок.
— Вас. Разумеется.
Вдова стального магната взяла Джеффри за руку и посмотрела ему в глаза — смотреть так осмелится только молодая женщина, — а лучи пронзительного летнего солнца со всей силой освещали ее лицо.
Если не прибегать к высокопарным выражениям, то представление среднего англичанина о женской красоте можно выразить тремя эпитетами: женщина должна быть молодой, здоровой и пухленькой. Чары более духовного свойства — ум, живость натуры, а также изящество линий, утонченность черт — редко становятся предметом поиска для большинства мужчин, обитающих на этом острове, они почти неспособны дать этим качествам надлежащую оценку. Да, иначе как объяснить ту удивительную слепоту восприятия, которая (это лишь один пример) заставляет девять англичан из десяти по возвращении из Франции заявлять, что они не видели ни одной хорошенькой француженки, ни в Париже, ни за его пределами, ни вообще во Франции. Узаконенный у нас тип красоты заявляет о себе во всем своем материальном воплощении у каждой лавки, где продаются периодические иллюстрированные издания. Та же круглолицая девушка, с той же придурковатой улыбкой и без какого бы то ни было выражения на лице, появляется на иллюстрациях любого типа, из недели в неделю, из месяца в месяц, и так годами. Если кому-то угодно знать, как выглядела миссис Гленарм, пусть выйдет на улицу и остановится у первой книжной лавки или газетного киоска — и он узнает ее в первой же фотографии молодой женщины, какую увидит в витрине. Совершенно заурядная и совершенно материальная красота миссис Гленарм имела лишь одну отличительную черту, которая не могла остаться незамеченной человеком наблюдательным и тонким: в ее манерах и внешности проскальзывало что-то от совсем молоденькой девчонки. И если к этой женщине, — познавшей прелесть брачных уз в двадцать лет, а сейчас, в двадцать четыре, вдовствующей, — обращался незнакомец, ему и в голову не приходило обратиться иначе, как «мисс».