Мужчина до крови прикусывает губу, но обидеться не в состоянии. Не может сейчас.
Вместо этого, удивляя себя, Карлайла и, наверное, большинство безмолвных деревьев вокруг, впервые за долгое время, не до конца отдавая себе отчет в происходящем, слившемся в пеструю и быстротечную струю, разбивающую на части сознание, обнимает отца. Крепко и отчаянно. Будто бы от силы этих объятий что-то зависит.
Сжав губы, сдерживается, осознавая, что такого поведения Каллен-старший не оценит. Но отпустить его не может. Не хочет. Не станет.
Ни сейчас, ни потом.
- Нет… - бормочет, скатившись до постыдного детского тона.
Как по щелчку, как по сигналу, одни мысли меркнут, а другие возрождаются из пепла, появляясь на арене. И точно так - с чувствами. Смешанными, непонятным, но сильными. Очень сильными. И все они, как одно, главное, вспарывают кожу. Ощутимо ранят. Снова. Сильнее, чем когда-либо прежде.
- Эдвард, - предупреждающе зовет отец. Напрягается.
- Нет! – яростно, хоть и шепотом, выплевывает тот. И смаргивает пекучие слезы, послав куда подальше запрет на них.
Жизнь быстротечна, жизнь – непредсказуема. Один день может перевернуть все с ног на голову и огорошить невероятным фактом. Болезненным. Упрямым. Немыслимым. Теперь все это окончательно доказано.
«За жизнь платят смертью» - но не в прямом же смысле! Но не так же!
Кажется, понимает и Карлайл. По крайней мере, тоже себя отпускает. Сдается. Неожиданно, но сдается. Тоже сдается. И тоже обнимает сына. И тоже крепко.
- Я горжусь тобой, - сдавленно произносит, наверняка так же, как и Эдвард, сдерживая глупые слезы, - не глядя на все это вокруг. Я тобой горжусь, Эдвард!
Ну, вот они, те слова. Те самые, в которых любовь и признание, родительская гордость и уважение, доверие. Те, в которых нет ни капли фальши или притворств, которые чисты, как снежинки под ногами.
Они звучат – здесь, для него, от Карлайла. От самого Карлайла. В реальности.
И он не сомневается в них, не издевается, не шутит. Говорит от сердца.
Только вот незадача: чтобы услышать подобное, понадобилось тридцать лет воинственного молчания и одна неизлечимая болезнь…
Эдвард глубоко вздыхает, прикрывая глаза. И шепчет, крепче обхватив мужчину:
- Спасибо, папа…
Получасом позже, как обещали, они оба вернутся в дом. И оба, сидя друг напротив друга, будут пить чай с пирогом Эсми, обсуждая какие-то мелочи. Узнанная на улице правда покажется сном. Чаепитие – реальностью. И дом – просто домом. Родным и теплым.
Эдвард будет смотреть на мать, которая, по уверению Карлайла, и заставила его признаться в диагнозе сыну. Смотреть, как умело она наслаждается оставшимися им с мужем днями, и поражаться ее стойкости, выдержке и любви.
А еще будет смотреть на Беллу. На то, как она легонько пожимает его руку и как улыбается. Сочувствующе, с любовью. Она знает. Ну конечно же знает – отсюда и разговор в машине, отсюда и поддержка во время ужина. Они все, кроме него, знали.
…А ночью, уже после окончания ужина и возвращения домой, где по стенам то и дело пробегают отблески фар поздних машин, Эдвард, не глядя на двойную дозу успокоительного, будет кричать во сне, сдирая кулаками простыни с матраса.
И Белла, конечно же, будет рядом.
- Любимый, любимый, - шепчет, целуя мокрые щеки и вынуждая проснуться, - хороший мой, не надо… все, все прошло. Я здесь.
Наивно думает, что причина опять Пиджак. Что только в Пиджаке дело…
Ошибается.
Задохнувшись, Эдвард вздрагивает, что есть мочи прижимая жену к себе. Сворачиваясь вокруг нее клубком, соединяясь с ней каждой клеточкой тела. Как в первую ночь.
- Что же я наделал?.. – шепчет, подавляя всхлипы.
- Ты ничего не сделал, - мягко уверяет она, накрывая его одеялом, - ты ни причем, это не твоя вина.
- Я не говорил ему… я вел себя…
Ненадолго замолкает, пытаясь вникнуть… и вот теперь понимает, что о Карлайле. Снова, как и на ужине, выпускает наружу свое сострадание.
- Эдвард, ты его любишь. Он знает.
- Нет… он думает… он понимает, что я…
- Любишь, - не принимая отказов, повторяет Белла. Снова целует мужчину, только ощутимее, - конечно же любишь. Мистер Каллен знает. Тише.
- Это несправедливо. Он не заслужил!
- Да, милый, я знаю, - она тяжело вздыхает, погладив его по волосам, как ребенка, - мне жаль… мне очень жаль…
- И я все это время, все эти недели, годы… - Эдвард зажмуривается от ярости. И к себе, и к отцу. Всепоглощающей.
- Время еще не вышло, - утешающе шепчет девушка, наклоняясь немного вперед и создавая волосами завесу, окружающую Эдварда теплой темнотой и приятным запахом, - у вас оно еще есть. Еще много.
- Нет! Нет его, этого гребаного времени!
Как несколько ночей назад, как и много дней назад, Эдвард плачет. Безостановочно и горько. Чуть ли не с воем. А Белла так же сидит рядом, гладя его волосы и стирая слезы. Время от времени что-то говорит, время от времени крепко обнимает.
Любит – доказывает, показывает. И не бросит. Ни за что. Принимает то, что остановиться сейчас Эдвард, не глядя на все желание оградить ее от вида таких истерик, не в состоянии. И уверяет на его несмелые мольбы, что ничего больше с ней не случится. Что переживет. Они оба.
В конце концов, Эдвард прекращает говорить. Вслушивается в тишину, перебирает свои мысли, оценивает поведение и случившееся… весь этот день. Проникается им.
Произносит следующую фразу лишь после двадцати минут тишины. Произносит, решив, что для Беллы достаточно его немужского поведения, а для Карлайла – его жалости. Ни то, ни другое делу не поможет.
- Он гордится мной, - шмыгнув носом, заявляет Эдвард.
- Конечно, это очевидно, - поспешно соглашается Белла.
- Теперь я знаю, - Каллен расправляет плечи и медленно садится на кровати, прекращая до синяков сжимать руки жены, - и знаю, что буду делать.
Она выжидающе смотрит на него снизу вверх. Полулежит, готовая, если что, тут же вернуть к себе в объятья, и слушает.
Маленькая, красивая, любимая и драгоценная. Его драгоценная Белла. Мать его драгоценного… Комочка.
«Чтобы твоя жена всегда могла найти в тебе поддержку и утешение, как твоя мать во мне…» - и она сможет. Он обещает ему. Сможет.
- Я покажу, что это не зря, - тихо шепчет Эдвард, напитываясь решимостью, поступающей из ниоткуда, - что он не зря это сказал.
И, дождавшись, пока жена снова его обнимет, уже сев, уже сам после некоторой паузы целует ее макушку.
План-решение – то самое, что искал так долго и похожее на то, что вырисовывал на бумаге целый рабочий день – выкристаллизовывается в голове. Становится четким, ясным и понятным – как и полагается. Наполняет собой все сознание.
Ради Беллы, без которой не может жить, ради Сероглазика, который призван стать вторым самым значимым для него человеком на свете, ради Эсми, столько времени бывшей лучшей женщиной в его жизни, ради… отца – прекратить поощрять жалость в себе к случившемуся восемнадцатого ноября. Прекратить (или хотя бы попытаться прекратить!) давать сознанию возможность проигрывать это снова, доводить до кошмаров, портить жизнь.
Психолог, психиатр? Какая там была бумажка, какой телефон?
К черту! Кого угодно. Ради них. Ради них всех!
Черный Пиджак будет его частью все оставшееся существование, но это не значит, что он помешает ему свою жизнь прожить так, как он сам пожелает. И как надо для тех, кого он любит.
Эдвард как никогда уверен, что справится. Как никогда честен с собой. Как никогда решителен.
Этой ночью, держа в объятьях Беллу, он снова становится мужчиной.
Тем самым, какой, как считал, был безвозвратно уничтожен в декабре две тысячи тринадцатого года…
- Anthurium blühen, Isabella, - горячо шепчет он, прикрыв глаза, - Ich verspreche*.
*Антуриум будет цвести, Изабелла. Я тебе обещаю.
Комментарий к Глава 9. Часть 2.
Антуриум – цветок мужской силы. Цветок Мужчин.