Насчёт неуверенности в себе они были правы, а вот насчёт «боится» — ошибались. Есть люди, которые не могут выступать перед публикой. Они боятся своего голоса. Как только слышат его, тут же теряют нить рассуждения, запутываются и не могут дальше говорить. Звук собственного голоса глушит их.
Со мной такой фигни никогда не было. Я не боялся ни своего голоса, ни публики. Наоборот, мне зачастую выступать перед публикой было спокойнее, чем вести диалог тет-а-тет. Кроме того, у меня была развитая речь, и мне было что сказать. Всё портили те самые установки, которые мы уже много раз обсуждали.
Навыки к правильному самопозиционированию и деловая инициатива у меня были подавлены.
В любых делах я был крайне нерешительным. Тут вмешивался патологический перфекционизм, который заставлял меня по двадцать раз «отмерять». То есть мучительно взвешивать и пере- взвешивать все «за» и «против», все варианты моих возможных действий, все возможные варианты течения событий. Я пытался собрать всю-всю информацию о ситуации, и мне всё время казалось, что этой информации недостаточно. Поэтому стоит отодвинуть принятие решения, чтобы собрать больше. Я пытался прокрутить в голове все возможные варианты развития событий и мои
85
ответные действия в каждом случае. А поскольку этих вариантов были десятки, а ответных действий — сотни, то всё это размыш- лялово, рассуждалово, исключительно теоретическое, превращалось в мучительную умственную жвачку, которая не приводила ни к чему определённому. Разве что морально изматывала.
Я понимал, что подобный способ принятия решений тупиковый. Но я настолько боялся ошибиться, что панически страшился «необдуманного», «преждевременного», как мне казалось, решения. Ведь всё, как известно, зависит от нас самих. И мы управляем всеми процессами. Начиная от болезней и несчастных случаев и заканчивая рождением звёзд в далёком космосе. О форс-мажорах и «иллюзии контроля» я тогда не слышал.
Между тем пока я сто раз отмерял и пытался взять под собственный контроль сходы лавин в Гималаях, кто-то менее зацикленный на улучшательстве опережал меня. Он не пытался взять под контроль всю вселенную и не отмерял пятьдесят раз. Просто брал и делал.
Это касалось всего. Например, лет в 12 я начал писать фантастическую повесть. Написав несколько глав, я понял, что первая глава плоховата. Когда я исправил первую главу, я увидел, что плоховаты вторая и третья. Изменив их, я увидел, что седьмая никуда не годится. Переделав седьмую, я осознал, что первую я исправил, совсем не так, как хотел. В итоге было написано в лучшем случае 1/3 книги, и в дальнейшем я занимался только тем, что переделывал «плохо написанные» те или иные главы. Разумеется, повесть до конца я так и не написал. Только «улучшал» тот кусок, который удалось состряпать.
Между тем, каждый раз, когда нужно было принять решение, за бесплодным рассуждаловом и обсасыванием всевозможных вариантов, даже самых невероятных, шло драгоценное время. И в один момент я каждый раз понимал, что у меня цейтнот, и нужно срочно принимать решение. Какое из пятнадцати возможных? А чёрт его знает! Из-за цейтнота и трудности выбора возникала тревога, которая ещё больше спутывала мысли. В итоге приходилось принимать любое более-менее адекватное решение.
86
Когда оно было принято и реализовано, тревога проходила, и я, к своей досаде, понимал, что я разрулил всё далеко не оптимальным образом. Вот это было бы лучше вот этим, а вот это — вот этим.
Теперь наступала пора для самообвинений. Я всё провалил, ничего не смог, я неудачник. Я начинал судорожно прокручивать уже варианты, как бы МОГ поступить и не поступил. Разумеется, любое из неиспользованных решений мне теперь казалось по всем параметрам лучше, чем то, которое я сдуру принял. Самооценка в пол, уверенность в себе в пол, настроение в пол, сил ни на что нет.
Разумеется, практической ценности во всём этом не было никакой. Пытаться анализировать прошедшие события в сослагательном наклонении — наиглупейшее занятие. Ведь о том, как всё пошло бы, прими я не это, а другое решение, я на самом деле не знал. И не мог реально знать.
Взаимодействие с самим собой
Это самая запутанная часть истории. Взаимоисключающие родительские установки боролись друг с другом. Домашнее воспитание конфликтовало с уличным. Всё это в конечном итоге прорывалось наружу.