Идею с пансионом он родил в дороге, и по приезде стоял упрямо на своем. К Джерри возвратиться почему-то было немыслимо. А остаток жизни под опекой Люсси – тоже не слишком привлекательная перспектива. Конечно, она всю себя положит на алтарь его старости. Но ему ни к чему такие жертвы.
Джерри лучше написать прощальное письмо. Вот только собраться с духом и с силами.
Сил не осталось почти ни на что. Угасание прогрессировало буквально на глазах.
Периодически Микки впадал в приятное забытье. То ли дремал, то ли грезил наяву. Достоверные воспоминания смешивались с вымыслом. В безотчетных видениях Джо и Тедди сливались в одного человека, больше всех похожего на Джерри. Потом разъединялись на время, каждый становясь самим собой. Потом опять сливались, и тот единый, единственный, ласкал его, лелеял и нежил.
Заботливые санитары протирали усохшее тело Микки влажной губкой. А иногда несли на руках и окунали в ванную. Невыразимое блаженство.
– Я догадался! Ты ихтиандр. – Подкалывает Тедди. – По телеку говорили, есть медузы, что ли, двести лет живут и не старятся. Может, тебе вживили их гены?
– Похоже, так и есть. Детектив Левин! Вы раскрыли дело. Только человекомедуза не ихтиандр, иначе как-то зовется. В тебе погиб гениальный генетик.
– Мы должны задержаться еще здесь, в Москве. Я хочу расследовать, что стало с твоей матерью.
– Не нужно, милый. Я всё знаю. Она умерла вот так же, как я, от внезапной старости. Ведь я никогда не знал, сколько ей было лет. Такая молодая и красивая. Всегда.
Его комната в доме престарелых не слишком напоминала больничную палату, но Микки нравилось думать, что последнее его пристанище похоже на больницу. Он обожает больницы. Клиника его единственный истинный дом. Красота и молодость, и чрезвычайная привлекательность – всё это суета, не стоящая внимания. Главное, что он хирург.
– Ты классный хирург, – нахваливает Джо, наматывая на пальцы густые локоны, – за всю свою жизнь я не встречал подобного таланта. У тебя золотые руки. – Но это же Джо. Не может не сорваться на ласку. – И волосы золотые. Кажется, ты весь золотой. Драгоценный мой мальчик.
– Прости меня, Джо. Я не знал, что привлек тебя с помощью своего необычного дара. Видит Бог, я не подозревал о нём тогда.
– Мы, кажется, определили природу его флюидов! – Хвастается Джерри. – Несомненно, это мозговые волны. Представляешь, Люсси, во время нашей прогулки на яхте, он прыгнул в воду и поплыл. Никогда не догадаешься, что случилось! Откуда ни возьмись, дельфины окружили его. Они подплывали так близко, что я испугался. Пришлось дать гудок, чтобы их отогнать. Уверен, все они были самцы. Он и их привлекает!
А маленькая Люсси хохочет от души и тянет к папочке здоровые ручки.
«Люсси, Люсси. Мой единственный ребенок. Тех, других я не считаю. Кто здесь? Зачем её впустили? Какая неприятная».
– Вы не догадываетесь, кто я?
– Не трудно догадаться. Вы очень похожи на мою мать.
– И совсем не похожа на вас.
– Это точно.
– Скажите, вы не чувствуете ответственности за всех ваших детей?
– По вашему тону понятно, вы считаете, что должен чувствовать. Но нет. У меня, знаете, не было выбора. Вероятно, так же, как у моей матери. Как нет его теперь у вас, ведь в этом ваш упрек? Да, можно сказать, нас всех изнасиловали. Что ж, мы ничего не можем поделать, разве что расслабиться и получать удовольствие. Наслаждайтесь жизнью, деточка. Как можете. Не заморачивайтесь высокими материями о смысле вашего личного бытия. Оно закончится быстрее, чем вы рассчитываете.
Кстати об изнасилованиях. До Микки вдруг дошло: этот гостиничный номер, переоборудованный в больничную палату не покойное убежище для него, а грозящая опасностью ловушка. Вот он, тот самый, русский, что схватил его на пороге мотеля, затащил в машину, накачал эфиром. «Сейчас он станет тешить свою внезапную похоть. А я так слаб и беспомощен». Микки затошнило.
– Пожалуйста, отпустите меня, не мучайте.
– Простите, сэр, я вас не понимаю. Вам нехорошо? Скажите, пожалуйста, по-англиски.
«Не понимает по-русски? Ах, это Рони, санитар. Разумеется, никакой опасности нет. Я должен сосредоточиться, собраться. Негоже поддаваться этим несуразным галлюцинациям». Но в грезы его уже беспардонно вклинились те, другие, немилые. Худенький немытый Вадим, поскуливая, как щенок, горячо дышал ему в щеку, приговаривая: «это кайф, это кайф». А Микки, то есть, Саша, четырнадцатилетний, одинокий, растерянный Саша, впервые испытывал настоящее сексуальное возбуждение, но почему-то не радость ощущал, а тревогу. Тревогу, с которой ждал в своей каморке прихода Дмитрия. Странный страх. Суеверное предвкушение. И Дмитрий приходил. И молча, с сатанинской ухмылкой принимал от Микки его жертвоприношение.