21 декабря. Сегодняшний день увенчался невиданным успехом для меня. Вывез из забоя 24 вагона, т. е. дал 12 тонн угля!..
Нашел в «Комсомольской правде» свою заметку, озаглавленную «Душит рабочую инициативу» и другую — о кадрах. Наконец-то увидел свою фамилию в газете под ответственной статьей.
23 декабря. Вчера ходили обследовать Углеснаб, другая часть бригады обследовала склад Углеснаба. Выявлены безобразия. Послали заметку в «Ударник», орган Узловского райкома.
Вчера работал в «24/19», дал 21 вагон. Принимая во внимание, что днем раньше дал 24 вагона, то ясным станет, что очень устал…
Очень хочется в забойщики. Что будет дальше — видно будет.
28 декабря. Сегодня, наконец, купил шерстяной материи и бумажной. Завтра надо будет отослать посылку домой. Вечер солнцем покрыт, оранжевым цветом. По небу трепетные облака желтоверхие плывут. Небо светло-голубое. Замерли снежные долины с синеющим лесом вдали. Деревья разряжены и смотрят, запрокинув шапки, в светлую гладь неба. Так девушка глядит в глаза любимому юноше. Морозный день, а краски, тени ласковые и теплые.
Парень, приехавший на днях из деревни, откуда и Никишин, рассказывал, что сортировки, веялки и молотилки портятся в деревне очень здорово. Инвентарь принадлежит Комитету крестьянской помощи. Бедняки относятся к машинам хорошо, а вот зажиточные портят. Мы с Никишиным вывели, что они подрывщики. Он заявил, что как только приедет в деревню, так возьмется за зажиточных — подрывщиков. Пусть за их счет исправят инвентарь.
Теперь, когда классовая борьба разрешается уничтожением кулака как класса, когда остатки капитализма выкорчевываются со всей решительностью, интересно жить в деревне. Там опасно и там — такой непочатый край работы.
31 декабря. Сейчас пишу на собрании всей коммуны. Информацию о Дне ударника делает Чубайкин. Берет слово Френкель. Затем намечаются кандидатуры к премированию: Булимов, Никишин, Стоянович, Кулешов, Нечаев, Молодцов.
…Сейчас идем в клуб на вечер ударника. Торжественная часть окончена. Из намеченных премированы Кулешов и Нечаев. Кулешову — ботинки, Нечаеву — брюки.
Ровно 12 часов. Вошли в Новый год — 3-й год пятилетки. Выполним угольную пятилетку в 3 года. Поздравляю тебя, Володька, с новым социалистическим, решающим годом.
7 января 1931 года. Выступали в клубе. Вечер очень удачный и бодрый. Подняли настроение и бодрый дух пробудили. Решили: если будет отпуск, провести в деревне Маркелово. Поеду в деревню, чтобы проверить себя на деревенской работе. Прочел «На глухарей» Куприна, очень понравилось. Просто упоен этим эскизом…»
Как светло мечтали эти люди, как страстно хотели они жить — нет, не для себя — для других. И как страшно оборвался их сон, не оставляющим никакой надежды стуком в двери:
— Откройте, полиция!
— Сию минуту, сейчас… — Бойко трясущимися руками пытался открыть замок.
Наконец дверь, словно от пинка ногой, отлетела к стене, и в мастерскую ворвалось несколько полицаев во главе с уже знакомым «хозяину» следователем Курерару.
Борьба продолжается
Ну вот и все, скажет иной читатель. Дальше — тюрьма, страдания, смерть. Такое яркое, но короткое время борьбы Молодцова — Бадаева и его отряда с фашистами. Это время по своей значимости, ценности несоизмеримо с ценностью самой жизни человеческой — единственной во все века и неповторимой.
Но нет, не согласимся мы с этим досужим читателем, потому что знаем иную систему ценностей, когда день, час, миг жизни таких людей, как Бадаев и его боевые товарищи, стоит порой всей жизни других людей. А бывает еще и такая жизнь, что лучше бы ее вовсе не было, — пустой и никому не нужной.
Мы ведем рассказ о людях, считанные месяцы жизни которых стали подвигом. Их повседневная работа в тылу врага (потому что борьбу свою они называли будничным словом «работа»), их мечты и надежды, улыбки и слезы — словом все, что наполняло их мысли и сердца, можно объединить одним емким и гордым словом «ПОДВИГ». И для нас, людей последней четверти XX века, важен каждый миг, ставший слагаемым подвига, каждый час, прожитый этими людьми в борьбе за наше будущее.
Ночь спустилась на многострадальный город. Прикрыла его руины, лунным светом высеребрила проходы между рухнувшими стенами, залила чернотой провалы — словом, постаралась как могла. Но ничто не могло украсить этот город. Ничем нельзя было успокоить сердца его жителей, особенно тех, кто насильно был собран под своды городской тюрьмы. И сейчас, когда город спал, вздрагивая и постанывая в беспокойстве, в тюрьме шли допросы, людей пытали, истязали. И нет-нет да и нарушит чуткую тишину яростный крик боли и ненависти. А то вдруг раздастся выстрел. Это подпольщики и партизаны не дремлют. Это их карающая пуля разит оккупантов…