— Чепуху городишь, Плошка, выпил ты лишнее, что ли? — огрызнулся кузнец.
— Говорю то, что все знают. Каждый день ты с ними якшаешься.
— А я не привередлив — кто мне работу дает, на того и работаю.
— Работу! Нет, брат, ты с ними другие делишки обделываешь! — сказал Вахник, понизив голос.
— Так же, как с помещиком, когда ты ему помогал наш лес продавать! — грозно добавил Прычек.
— Да я, кажись, на суд попал? И откуда это вы все знаете?
— Оставьте его, хлопцы, он без нас свое дело делает, так и мы без него обойдемся, — сказал Гжеля, пристально глядя в бегающие глаза кузнеца.
— Если бы вас стражник увидел в окно, он подумал бы, что вы тут сговариваетесь против кого-то! — Кузнец говорил шутливым тоном, но губы у него тряслись от злости.
— Может, и сговариваемся, да не против тебя, Михал, — невелика ты птица!
Кузнец нахлобучил шапку и вышел, хлопнув дверью.
— Пронюхал что-то и прибежал на разведку!
— Теперь, пожалуй, будет подслушивать под окном.
— Ничего, он такое про себя услышит, что пропадет охота подслушивать.
— Тише, хлопцы! — начал Гжеля серьезно. — Я уже вам говорил, что Подлесье еще немцам не продано, но каждый день они с паном могут купчую подписать. Я слышал даже, что они в будущий четверг за этим в город поедут.
— Знаем! Надо что-нибудь сделать! — нетерпеливо перебил Матеуш.
— Посоветуй, Гжеля. Ты грамотный, газеты читаешь, тебе легче придумать.
— Ведь если немцы купят хутор и станут нам соседями, будет так, как в Горках: задохнемся мы в Липцах, с сумой всем идти придется или в Америку…
— Отцы наши только затылки чешут да вздыхают! Они ничего не придумают.
— А хозяйства нам не уступают!
— Велика важность — немцы! Вот жили они в Лишках, и наши у них все откупили. А в Горках мужики сами виноваты — пили, сутяжничали постоянно, вот и досудились до сумы.
— А мы Подлесье можем у них откупить да прогнать их! — воскликнул Ендрек Борына, двоюродный брат Антека.
— Легко сказать! Нам и сейчас-то купить не на что, хотя помещик просит только по шестьдесят рублей за морг, а потом придется, пожалуй, сотни полторы отдать — где их возьмешь?
— Если бы старики выделили каждому из нас его часть, нам легче было бы обернуться.
— Ясно! Тогда каждый знал бы, что делать! — закричали все хором.
— Дурачье вы, дурачье! У отцов сейчас вся земля, и то они едва перебиваются, а вы думаете из своих наделов деньги выколачивать! — остановил их Гжеля. Они замолчали. Гжеля был прав, и его слова сразу всех отрезвили.
— Не в том беда, что отцы не хотят вас выделить, — продолжал он, — а в том, что слишком мало земли у нас в Липцах, а людей все прибавляется. Что при дедах наших хватало на троих, теперь приходится делить на десятерых.
— Истинная правда! Правильно говоришь! — шептали сконфуженные парни.
— Так купим Подлесье и поделим! — выпалил кто-то.
— Купил бы деревеньку, кабы мне денег маленько! — нетерпеливо проворчал Матеуш.
— Погодите, может, и найдется средство…
Матеуш вскочил, стукнул кулаком по столу и закричал:
— Ну и дожидайтесь и делайте, что хотите, а с меня довольно! Вот рассержусь и брошу совсем деревню, уйду в город, там люди лучше живут.
— Дело твое. Но другие-то здесь останутся, значит должны найти какой-нибудь выход.
— Сил моих больше нет, зло берет смотреть: теснота — и как только стены всех вмещают и не треснут! — нужда из всех углов прет, а тут рядом земля гуляет и просится в руки… Близок локоть, да не укусишь, хоть с голоду подыхай! А купить ее не на что, и занять денег негде. Черт бы побрал такие порядки!
Гжеля стал рассказывать, как живут крестьяне в других странах. Парни слушали, горестно вздыхали, а Матеуш перебил его, сказав:
— Что нам с того, что другие хорошо живут! Покажи голодному полную миску да убери ее — наестся он вприглядку? В других краях о народе заботятся, а у нас что? Каждый мужик — как дикая груша в чистом поле: растет она себе, и никому дела нет, вырастет или пропадет. Только бы подати платил, в солдаты шел да против властей не бунтовал! Опротивела мне такая жизнь, ну ее совсем!..
Гжеля терпеливо выслушал его и вернулся к тому, с чего начал:
— Есть только один способ добиться, чтобы Подлесье было наше.
Все придвинулись ближе, чтобы не пропустить ни одного слова. Но вдруг в корчме поднялся такой крик, что даже стекла задребезжали, и музыканты перестали играть. Один из парней вышел узнать, что случилось, и, вернувшись, со смехом рассказал, что это Доминикова наделала такой переполох: прибежала с палкой за сыновьями, хотела их бить и силой вести домой! Но они не испугались и прогнали мать из корчмы. Теперь Шимек пьет напропалую, а Енджик, уже мертвецки пьяный, ревет у печки.
Рассказ выслушали, ни о чем не расспрашивая, так как с нетерпением ждали объяснений Гжели. План его заключался в том, чтобы помириться с помещиком и получить от него взамен леса землю на Подлесье, по четыре морга пахотной земли за морг леса!
Все страшно обрадовались такой возможности и удивлялись, как это им раньше не пришло в голову. А к тому еще Гжеля добавил, что такую сделку заключила одна деревня около Плоцка, — он читал об этом в газете.
— Земля будет наша, хлопцы! Эй, Янкель, водки! — крикнул Плошка в дверь.
— За три морга леса досталось бы нам ровно двенадцать моргов поля!
— А нам десять — целое хозяйство!
— И хорошо бы получить с него впридачу кустов на топливо.
— А за пастбища мог бы дать хоть по моргу луга!
— И строевого лесу на избы! — говорили парни, перебивая друг друга.
— Вы скоро захотите, чтобы он прибавил еще и по телеге с лошадью да по корове каждому! — подсмеивался над ними Матеуш.
— Тише! Теперь надо уговорить стариков пойти к помещику и объяснить ему, чего мы хотим. Авось согласится.
— Он Подлесье продает только оттого, что деньги ему дозарезу нужны, — вмешался Матеуш. — Деньги немцы хоть завтра дадут, пусть только захочет. А пока наши будут затылки чесать, да дело это обмозгуют, да столкуются между собой и баб на свою сторону перетянут, пройдет месяц, помещик немцам землю продаст и — гора с плеч! С деньгами он может ждать, чем кончится дело насчет леса. Гжелин способ хорош, но, по-моему, надо с другого конца начинать.
— Как это? Да говори же, Матеуш!
— Не судить да рядить нужно, а сделать так, как тогда, когда лес отстаивали!
— Иной раз это можно, а иной раз нет! — недовольно сказал Гжеля.
— А я тебе говорю, что можно, только немного по-другому, а выйдет то же самое. К немцам надо идти всем миром! И спокойненько им сказать, чтобы не смели покупать Подлесья…
— Да, как же, они такие дураки, что сразу нас испугаются и уступят!
— Мы им объявим, что, если они купят., не дадим им ни сеять, ни строиться, шагу не позволим ступить за межу! Увидите, испугаются или нет! Выкурим их, как лисиц из нор!
— Не беспокойся, они знают, что делать! Как бог свят, засадят нас опять в тюрьму за такие угрозы! — крикнул Гжеля.
— Посадят и выпустят, век сидеть не будем! А когда нас выпустят, немцам солоно придется… Они не дураки и сначала хорошенько поразмыслят, стоит ли с нами ссориться. Да и помещик другое запоет, когда мы его покупателей разгоним… А если нет…
Но тут уж Гжеля не выдержал, вскочил с места и начал горячо отговаривать их от таких дерзких замыслов. Он объяснял, какие из-за этого начнутся тяжбы, новые убытки для всех, опять разорение… Говорил, что их за постоянные бунты могут засадить на несколько лет, что лучше все уладить тихо и мирно с самим помещиком.
Он заклинал и умолял их не навлекать на деревню новых несчастий, он даже целовал каждого, уговаривал одуматься. Говорил добрых полчаса, покраснел весь, но все было напрасно, слова отскакивали от них, как горох от стены, и, наконец, Матеуш перебил его: