- В таком варианте - договорились.
- И отлично. Да, я тебе человечка одного подошлю по ценным бумагам. Тихая такая золотиночка. Но среди фондовиков - тигра. А насчет технологии дела - не тебя учить. Тут ты профессор.
Еще не договорив, сам понял, что получилась двусмысленность, а потому слово "профессор" произнес с иронией.
Но и Забелин не спустил:
- Профессора у тебя теперь другие.
- Не цепляйся к начальству. Покровский дорогого стоит. Людей человек пять-шесть себе оставь, больше не бери - банк оголишь. Кадры Баландину понадобятся. Думаю посадить его вместо тебя на кредиты. Хватит водку с губернаторами жрать. Пора живым делом заняться. А человек он банку преданный. Как полагаешь?
Что-то Забелина от этих сегодняшних второвских виражей начало потряхивать.
- Думаю то же, что и перед этим: ты банк создал, это правда. Ты его, если не одумаешься, и развалишь.
- Это с чего бы такое пророчество?
- Пророчество нехитрое. Талантов в свой ровень пугаться начал. Потому и холуев вкруг себя развел немерено.
"Петровские" усики Второва принялись подергиваться в преддверии нарождающейся, но сдерживаемой еще вспышки гнева. Вспышки эти, предупреждаемые характерным подергиванием, проявились, по наблюдению Забелина, после того, как кто-то впервые в льстивом запале сравнил их с усами молодого Петра. И, как подчеркнула по-женски наблюдательная Леночка Звонарева, давно превратились в метод психологического давления: когда Второв хотел удержать собеседника от нежелательного, тупикового для него решения, он принимался подергивать губой.
Впрочем, отделить здесь игру от неподдельной реакции было теперь невозможно - в последний раз, будучи на вилле у Папы, Забелин нашел там полную видеотеку фильмов о Петре - президент пропитывался то ли образом, то ли сутью.
- Все-таки хорошо, что я тебя из правления вышиб. - Второв поднялся. - Теперь увидимся не скоро. Так что желаю. И помни - успех в скрытности. Об истинной цели лишь мы двое знаем. Чтоб никакие Онлиевские даже не принюхались. Чуть пронюхают выгоду - всей сворой кинутся. И какие там после них технологии? Выжженных площадей и то не останется.
Он шагнул к двери.
- Да, приказ о твоем понижении я уже подписал. Само собой, за дискредитацию, - как о чем-то разумеющемся припомнил он.
- Само собой, - поразился Забелин.
- Ну, я ж главного фрондера не могу подобру отпустить. Кадры не поймут. Да и другим чтоб неповадно. Потом, вижу, несмотря на мое указание, охранника ты себе так и не взял. За это тебе отдельно влеплю.
- А вот за это как раз и не влепишь - охрана мне с сегодняшнего дня не положена.
- Ах да. - Второв расстроился: то ли оттого, что Забелин больше не член правления, то ли от невозможности объявить дополнительное взыскание.
Он распахнул дверь в заполненный приехавшими с ним людьми предбанник, и лавина голосов, составленная из громкого, раздраженного голоса Второва и вкрапливающихся глухих, зализанных звуков, выкатилась на улицу.
И сразу по-особенному тревожно сделалось в особнячке. Забелин сквозь приоткрытую дверь с интересом смотрел, как тихонько вытекали из приемной бурлившие перед тем сотрудники. Все уже знали, что президент приезжал объявить бывшему фавориту об опале.
Зашел угрюмый Дерясин:
- Кредитный комитет проводить будете?
- Сами проведите.
- Указания?
Забелин припомнил теснящего его в угол горячащегося Баландина.
- Как наметили, так и решайте.
- Угу. Похоже, уходите все-таки.
- Как раз нет. На другое дело становлюсь. Недвижимость скупать буду. - С чего бы это вас в купцы? - Дерясин тряхнул головой. - А кредитование, что от и до вы поставили, Баландину на поток и разграбление?
- А вы на что?
- Мы?! Так я думал...
- Человек пять могу взять с собой. Поговори с ребятами, кто хочет. Хотя, возможно, таких условий, как на кредитовании, не будет. Тебя, увы, не приглашаю - еще неделю назад представление о твоем выдвижении на заместителя начальника управления послал.
Дерясин глянул недоуменно и, не оборачиваясь, вышел.
Едва он ушел, как впорхнула секретарша. Огромные и вздернутые, словно крылья бабочки-махаона, ресницы ее - результат многочасовых косметических усилий - обиженно подрагивали.
- Тихо как стало, - заметил Забелин.
- Попрятались со страха. Прознали, что Второв вас выгоняет. Вы из них людей сделали. А они - как тараканы.
- Стоит ли так категорично, Яночка? У людей семьи. Это мы с тобой - снялись да полетели. Ты - по молодости. А я - старый летун.
- Тоже мне старый, - поощрительно хмыкнула Яна. Подражая кому-то, провела язычком по пухлым губам. - Всего-то тридцать пять. По нынешним временам, можно сказать, мальчишеский возраст. Алексей Павлович! А у меня билет лишний подвернулся - на "Виртуозов Москвы". Может?..
- Классика? Уволь, солнышко! У меня на нее с детства аллергия, еще когда родители часами за пианино заставляли просиживать.
Это был не первый случай, когда у Яны случайно оказывались лишние билетики, и находить аргументы для отказов становилось затруднительно.
- А правда, что вы меня в филиал переводите?
Вот и истинная причина сегодняшнего демарша.
- Ну, ты ж взрослая девочка, понимать должна. Все-таки на третьем курсе экономфака, пора расти над собой, набираться профессии. Хватит в секретаршах отсиживаться. И мама твоя просила.
- Ее-то какое дело?
- Вообще-то она тебя сюда все-таки...
- Да идите вы все! - зло вскрикнула девочка. - Делайте что хотите!
Она вышла, естественно, со значением хлопнув дверью. Еще одна абсолютно ненужная проблема. Забелин подошел к окну. Во дворе, под китайским деревом, о чем-то спорили Снежко и Дерясин. На лицах их не было привычных ухмылочек, - значит, ругались нешуточно. Эдик, ухватив Андрея за лацкан пиджака, яростно рубил воздух, что-то вколачивая в друга. Дерясин же редко, устало отругивался, по своему обыкновению, упрямо морща лоб.
Какой поразительный день. В девяносто первом году взметнулась над страной кувалда ГКЧП, и в какой уж раз брызнули по всему миру российские мозги. Среди эмигрировавших был и Максим Флоровский - лучший забелинский друг, светлейшая голова и первый институтский хохмач.
Спустя год, после того как Мельгунов внезапно выгнал Забелина из института, он пришел в банк. И вот теперь, в девяносто восьмом, похоже, очередной круг замкнулся: только что он получил задание скупить институт для банка, и в тот же день после восьмилетнего молчания из шереметьевского небытия возник Максим Юрьевич Флоровский.
Глава 2
Учитель
- Ждут, - принимая куртку, интимно сообщил швейцар, обозначив картинный жест в сторону подвала, где, собственно, и размещался известный в Москве пивной ресторан. На стенах вдоль ведущей вниз лестницы были развешаны копии фламандских натюрмортов с изображением дичи - все из той же необъятной коллекции незабвенного Владыкова: Забелин в свое время ввел среди должников продразверстку - по купленной картине на каждый не вовремя выплаченный процент.
Внизу его встречали. От стойки у входа шагнула метрдотель - дородная женщина с объемистой, далеко выступающей грудью. Забелин невольно отодвинулся,- всякий раз ему казалось, что этой грудью она просто ненароком сметет его на пол.
- Гость за вашим столиком, Алексей Павлович, - с услужливым достоинством пробасила она, то ли вместо приветствия, то ли чтоб лишний раз убедиться, что саму ее перед тем не обманули.
Забелин и сам увидел сидящего в дальней кабинке мужчину с меню в небрежно откинутой руке. Вопреки заранее принятому решению быть вальяжно-неспешным, Забелин быстро пошел через зал, на ходу растекаясь в глупейшей улыбке.
Мужчина за столиком то ли услышал, то ли почувствовал этот устремленный к нему порыв. Без видимой причины резко обернулся и взлетел над диваном, сбросив меню на руки склонившемуся перед ним официанту.
- Алеха! - Макс Флоровский, игнорируя наступившую в ресторане испуганную тишину, рванулся навстречу по проходу так, что джемпер надулся на его спине парусом, направляющим движение. - Алешенький!