Однажды, придя по традиции делать уборку, застала в детской Лилю, которая наглаживала маленькие детские одежки и приговаривала тихонько, всхлипывая и то и дело утирая слезы, поглядывая на портрет отца, пристроенный напротив:
- …Если будет мальчик, я попрошу, чтобы его звали Коля. И будет Николай Николаевич. Нет, лучше пусть будет Георгий Николаевич, как ты, папка, только наоборот. Он будет маленький и раньше меня не умрёт.
Зина прикрыла рот рукой и, жалобно сморщившись, стояла, не решаясь отвлечь девочку. А она гладила, складывала в аккуратные стопочки отглаженное и говорила, говорила, говорила:
- Если девочка, то лучше пусть будет Аннушка, как твою маму звали, пап. Мне некогда будет грустить, надо будет учиться, нянчить малыша, катать его в колясочке, не знаю… стирать пелёнки, наверное. Так что, когда мама ещё малыша родит, я за тобой не буду так сильно плакать.
Лиза нашлась на кухне, она стояла с ножом в руке над разделочной доской, на которой лежало мясо, и смотрела в окно. В сковородке уже начинало перегорать и дымиться масло. Зина выключила огонь, вынула нож из слабой руки и подвинула несостоявшуюся повариху от стола. Та медленно сосредоточила взгляд на пришедшей.
- Что, Зин?
- Ты, Лиза, вообще соображаешь, что не тебе одной плохо?
- А кому ещё?
Мерно двигая ножом, старенькая тётка неверяще покачала головой.
- Неужто некому?
- Ты, да? Ты его, что ли, любила? – хрипловато спросила Лиза.
- Нет, - тяжело вздохнула, - дурочка ты. Благодарна я ему. До сих пор благодарна, и помню добро. Я тебе про Лилю говорю. Она же тебя потеряла ещё лет шесть назад, когда отец разрешал вам встречаться только на выходной, а ты не приезжала. Теперь ты вроде вернулась, а ушел отец. Но тебя всё равно нет. Ей плохо. Она совсем ещё ребёнок, и вся её жизнь была сосредоточена на Николае. Ты сама-то вспомни, как после свадьбы у вас было. Ты же в рот ему смотрела, никого вокруг не замечала. Да… Умел он с людьми говорить… А дочка его любит даже сильнее, чем ты тогда. Подумай ты, голова садовая, как ей тяжело! Ещё и ты с проблемами со своими…
Лиза тяжело опустилась на табурет, потёрла лицо руками.
- Теть Зин, - протянула жалобно, - не могу из тумана выбраться, плаваю там, и никак не могу вырваться. Как в болоте.
- Поговори ты с ней, поплачьте вместе, обоим же легче станет.
- Думаешь? – с сомнением взглянула на неё Лиза.
Зина только покачала головой, удивляясь, и помешала мясо, уже ароматно пахнущее, шкворчащее, поджаристое.
Лиля говорить не хотела - пыталась избежать боли, и потому увиливала от любых попыток начать разговор. Но матери всё же удалось её словить, когда мальчишки смотрели мультики, усадить рядом с собой и обнять за плечи.
- Нам обеим плохо, но тебе труднее. У тебя, кроме него, почти никого не было.
Лиля тихо заплакала.
- Но и мне тяжело. У меня ещё и вина перед ним, – Лиза глянула в глаза дочери, такие похожие на глаза покойного мужа, вздохнула. – Ты знаешь, я виновата. И я рада, что всё-таки успела поговорить с ним, попросить прощения. Простил ли он… Не думаю.
Лиза вспомнила, как её саму ломало, когда она представляла Сашу в одной кровати с Олей. А у мужчин, наверное, чувство собственника сильнее. Такое разве простишь?
- Но, ты знаешь, девочка моя, он умер счастливым.
Лиля удивленно, но очень внимательно смотрела в глаза матери. Смотрела мокрыми глазами, глотала слёзы, молчала и ждала. Лиза вглядывалась в такое похожее и в тоже время совсем другое, новое и молодое, лицо, и вспомнила, что не рассказала дочке о последнем разговоре с Николаем, тогда, в палате реанимации.
- Мы же поговорили в больнице. Он, конечно, ругал меня. Как всегда. Да… - Лиза задумалась, вспоминая. – Но потом сказал, что мы с тобой – самое хорошее, что было в его жизни, что он наконец понял, что такое счастье. И благодарил меня за дочь. То есть за тебя.
Лиза только сейчас заметила, что плачут они уже вместе.
- Папа очень сильно тебя любил, Лилиана. Он был очень хороший человек. Очень. Тебе повезло, что у тебя был такой отец.
Сил говорить что-то ещё не было ни у матери, ни у дочери. Они сидели обнявшись и плакали. Утирали друг другу слёзы, чем под руку попадёт, и снова плакали. Потом стали вспоминать Николая, что он любил из еды, какие у него были коронные фразы и любимые поговорки, опять плакали, молчали и снова вспоминали. Позже пришли Шурик с Пашкой, оторвавшись от телевизора. Обнимали их обеих, плачущих, и если старший ещё держался, то младший не выдержал вида чужих слёз, и, как это бывает с малышами, тоже разревелся. Мать и дочь принялись успокаивать мальчишку, и сами не заметили, как выбрались из этого разговора-воспоминания проплакавшимися и успокоенными.