— Нет! — лишь успел выкрикнуть он, прежде чем катапультирующее кресло вышвырнуло его в ледяную бездну космоса, прямо навстречу спасительному "Номаду".
Оставшись одна в обреченной капсуле, Дарья медленно обернулась к надвигающемуся кораблю Вель'Зара. В иллюминаторе он разрастался, словно зловещий исполин, чьи израненные бока дышали ненавистью и жаждой мести. Ладони прильнули к холодному стеклу, и она ощутила, как ледяная сталь под пальцами отзывается теплом – кристалл на запястье вторил ее отчаянию, словно живое сердце.
— Я иду к тебе, — прошептала она, и в голосе не было ни тени страха. Лишь безмятежность реки, растворяющейся в океане. Лишь смиренное принятие неизбежного.
Кристалл вздрогнул, пробуждаясь. Сначала — едва уловимая пульсация. Потом — всесокрушающий взрыв света, прорвавшийся сквозь тьму. Энергия хлынула из него неистовым потоком, словно плотина рухнула под напором вод, заполняя капсулу ослепительным, неземным сиянием. Дарья зажмурилась, но свет проникал сквозь веки, обжигая сетчатку, словно прикосновением звезды.
Она почувствовала, как кожа на руках начинает светиться изнутри, как волосы встают дыбом от неведомой силы, как кровь в жилах превращается в жидкое пламя, бурлящее и всепоглощающее.
— Что… — она попыталась вдохнуть, но легкие, словно преданные союзники, отказались служить.
Границы тела расплывались, теряя очертания. Пальцы становились призрачно-прозрачными, затем исчезали вовсе, растворяясь в потоке света. Она не чувствовала боли – лишь непередаваемую легкость, словно сбросила оковы, которые тяготили ее всю жизнь.
Капсула трещала, содрогаясь в предсмертных конвульсиях, но Дарья уже не была в ее власти. Она была везде. В каждой искре неземного света, в каждом кванте всемогущей энергии, в самой ткани мироздания.
В последний миг, перед тем, как свет поглотил её, она увидела, как "Номад" подхватывает катапультирующее кресло с Дарионом. И корабль Вель'Зара, объятый всепожирающим голубым пламенем, словно сама Вселенная объявила ему священную войну.
А потом — тишина, звенящая в ушах.
Пустота, поглощающая все.
И бесконечность, манящая своей непостижимостью.
Глава 13 Пробуждение
Сознание возвращалось мучительно медленно, пробиваясь сквозь зыбкую толщу небытия, словно росток сквозь ледяной панцирь. Сперва Дарья ощутила могильный холод металла под спиной — жесткий, неумолимый, вытягивающий последние искры тепла. Затем – мерцающий свет, пляшущий перед глазами призрачным мотыльком. Где-то в сырой дали монотонно капала вода, и каждая ее капля болезненным эхом отдавалась в висках.
— Она жива! — голос, до боли знакомый, разорвал тишину подобно всполоху молнии.
Мира. Девочка склонилась над ней, и в ее широко распахнутых глазах вспыхивали лазурные зарницы — точь-в-точь как в те мгновения, когда Дарья чувствовала, как пробуждается ее собственная, непостижимая сила. Маленькие ладони, обдающие теплом, коснулись щек.
— Мы думали, ты… — Якоб резко оборвал себя, отвернувшись к сумрачной стене. Его могучие плечи содрогались, а стиснутые кулаки выдавали бурю ярости, захлестнувшей его бессилие.
Дарья попыталась приподняться, но тело, словно чужое, отказалось повиноваться. Каждый мускул горел, словно пронзенный раскаленными спицами. Даже дыхание давалось с трудом – воздух входил в легкие короткими, рваными глотками, как у умирающей рыбы.
— Где… Дарион? — ее голос прозвучал хрипло, словно из глубин давно забытого колодца.
Тишина. Гнетущая, давящая своей невыносимостью. Даже Мира замерла, судорожно вцепившись пальцами в край халата Дарьи.
И тогда – скрип двери, разрезавший напряженную тишину подобно ножу.
В проеме стоял он.
Дарион.
Бледный, словно сотканный из лунного света, с головой, обмотанной окровавленными бинтами, где багровое пятно зловеще пульсировало под тканью. Его обычно уверенная походка была шаткой, словно у путника, сбившегося с пути, а глубоко запавшие глаза горели лихорадочным огнем.
— Ты… — его голос дрогнул, предательски обнажая ту боль, которую он так отчаянно пытался скрыть. — Ты пожертвовала собой. Ради меня.
Дарья слабо улыбнулась. В этой улыбке не было ни тени сожаления, ни намека на страх – только тихая радость и неизбывная нежность, светящаяся сквозь пелену боли.