– Как самочувствие? – вопрос звучал неуклюже, словно слова, шершавые и неловкие, застревали в его горле.
В его обычно уверенных движениях проявилась резкость, а крепкие рабочие руки, казалось, потеряли сноровку, когда он пытался проявить заботу. В глазах плескалась та робкая надежда, смешанная с безмолвным страхом, знакомая всем, кто хоть раз любил безответно.
Дарион избрал иную стратегию. Его молчание было красноречивее всяких слов:
Добровольные ночные вахты, о которых никто не просил.
Неустанные проверки систем жизнеобеспечения.
Тень, маячившая у двери и исчезающая с первыми лучами восходящего светила.
Его забота была ненавязчивой, почти невидимой, но неотвратимой, как гравитация черной дыры. И когда их взгляды случайно пересекались, в глубине его глаз читалось безмолвное обещание:
– Я здесь.
– Я подожду.
– Решай, когда будешь готова.
И Дарья понимала.
Они оба любили её.
Но она не могла сделать выбор.
Потому что её сердце больше не принадлежало только ей.
Оно стало частью кристалла.
Частью силы, способной уничтожить их всех.
Глава 17 Признания
В час, когда на корабле гасили яркий свет, погружая отсеки в подобие земных сумерек, она нашла его в тренажёрном зале.
Полумрак обволакивал помещение, и лишь багровые отсветы аварийных ламп плясали на вспотевших металлических стенах, словно отражения адского пламени. Тяжёлый воздух был настоян на по́те и машинном масле, и каждый вздох царапал горло.
Дарион стоял в центре зала, обрушивая ярость на боксёрскую грушу. Под тонкой плёнкой пота перекатывались узловатые мышцы, спина изрезана шрамами, словно письменами, повествующими о былых сражениях. Каждый удар отзывался глухим, утробным стоном, словно он выбивал дурь не из снаряда, а из собственных, истерзанных демонами глубин.
— Ты в ярости, — голос Дарьи, чёткий и ровный, рассек сгустившуюся тишину.
Он замер, мгновенно напрягшись всем телом, словно зверь, уловивший запах опасности. Резко обернулся, и она увидела, как в его глазах, обычно холодных и расчетливых, бушует дикий огонь.
— Нет, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, но пламя во взгляде предательски выдавало ложь.
Она сделала шаг вперёд, не дрогнув:
— Лжёшь.
Челюсти Дариона сжались с такой силой, что хрустнули суставы. Грудь тяжело вздымалась, словно он пытался унять бурю, рвущуюся наружу.
— Я не имею права злиться, — выдавил он, и в этих словах сквозила вся ярость, которую он отчаянно пытался сдержать.
— Почему? — она не отступала, чувствуя, как кристальная энергия внутри неё пробуждается, отвечая на его смятение.
— Потому что он — хороший человек, — прорычал Дарион, и в его голосе впервые прорезалась боль. Настоящая, человеческая боль.
Она поняла.
Он говорил о Якобе.
— Ты боишься, что я выберу его, — произнесла она тихо, но каждое слово упало, словно кузнечный молот на наковальню.
Дарион молниеносно шагнул к ней, сокращая расстояние до опасного предела. В его глазах сверкали молнии, горячее дыхание обжигало кожу.
— Ты вообще не должна выбирать! — его голос прогремел, эхом отражаясь от стальных стен.
Она не отступила, хотя кристалл в груди забился чаще. Ладони покалывало от нахлынувшей энергии.
— Почему? — прошептала она, глядя прямо в его глаза.
— Потому что ты… — его голос внезапно дрогнул, сломался, как хрупкий лёд под напором бури. Он замолчал, отвернувшись, но было поздно – она уже прочла правду в его глазах.
— Я что? — настаивала Дарья, чувствуя, как что-то внутри сжимается от зловещего предчувствия.
— Ты больше, чем мы, — выдавил он, и в этих словах звучал не страх, а горькое прозрение. — Больше, чем всё это. Больше, чем я… чем он… чем любой из нас.
И в этот миг её словно озарило.
Он боялся не просто потерять её — как женщину, как возлюбленную, как часть своей жизни.
Нет.
Он боялся, что она исчезнет, растворится в той силе, что теперь жила в ней, станет чем-то иным, чужим, далёким.
Что Дарья, которую он знал, перестанет существовать.
И это пугало его куда больше, чем перспектива быть отвергнутым.
Тишина повисла между ними — густая, горькая, пропитанная тем, что они не решались произнести вслух.