А Дарья…
Она училась. Каждый восход солнца приносил новые откровения о себе, о дремлющей в ней силе, о древней крови, что пульсировала в её жилах. По утрам она медитировала, внимая космическому ритму, что теперь отзывался в её груди. Днём она экспериментировала с даром – заставляла мерцать предметы призрачным светом, исцеляла мелкие раны одним прикосновением, чувствовала энергетическую ауру каждого члена экипажа. По вечерам… по вечерам она училась любить по-новому.
Её сила, некогда дикая и необузданная, больше не рвалась наружу слепым, разрушительным потоком. Теперь она текла ровно и послушно, как полноводная река после затяжных дождей, наконец нашедшая своё русло. Порой Дарья ощущала это течение – оно пульсировало в унисон с двумя сердцами, что стали её незыблемой опорой.
В тренажёрном зале её энергия мягко обволакивала кулаки Дариона, когда он отрабатывал удары, словно направляя его силу. В машинном отделении она помогала Якобу находить скрытые неисправности – стоило лишь приложить ладонь к холодному металлу, и она чувствовала, где таится поломка. В их объятиях… там сила пела тихо и гармонично, обретая хрупкий баланс между неутолимой страстью и осторожной нежностью.
Мира, наблюдая за ними, тихо улыбалась и продолжала выводить свои загадочные символы на пожелтевшем пергаменте – возможно, предсказывая грядущие события. Корабль же, старый добрый "Номад", будто вздохнул с облегчением, когда три заблудших сердца наконец-то нашли свой общий ритм.
Месяц прошел, словно сквозь пальцы просыпался песок времени.
Якоб и Дарион больше не избегали друг друга. Они обрели зыбкий, но прочный баланс — недружба, но и не вражда, скорее, обожженное ревностью уважение.
А Дарья…
Она расцветала, словно редкий цветок под лучами двух солнц.
Ее сила перестала быть диким зверем, рвущимся на волю, стала послушным инструментом, продолжением ее воли, а не проклятием, тянущим ко дну.
И вот однажды вечером, когда "Номад" скользил сквозь зеркальную гладь тихого сектора, оба мужчины пришли к ней одновременно, словно ведомые невидимой нитью судьбы.
Якоб, всегда немногословный, первым не выдержал натиска чувств.
— Дарья, — прохрипел он, опускаясь на одно колено. Его загрубевшие от работы руки бережно сжимали сокровище — что-то маленькое, тускло поблескивающее в полумраке каюты. — Я не мастер красивых слов, но…
Он разжал ладонь.
Кольцо.
Не из благородного золота или чопорной платины, а из редкого сплава, выкованного им самим в недрах машинного отделения, в горниле страсти и надежды.
— Будь моей женой.
Дарья замерла, словно пойманная в сети времени.
А затем…
Дарион, обычно столь уверенный в себе, тоже опустился на колено, вторя жесту Якоба.
В его руке покоилось второе кольцо — изящное, словно паутинка, с камнем цвета утреннего неба, что мерцал, вторя ее собственной, скрытой силе.
— Мы не просим тебя выбирать, Дарья. Мы предлагаем тебе… быть нашей.
Тишина. Напряженная, звенящая, словно натянутая струна.
Дарья смотрела на них, чувствуя, как кристальная энергия внутри нее откликается на их слова — не яростной бурей, а тихой, гармоничной мелодией, рождающейся из глубин души.
Она улыбнулась — теплой, лучистой улыбкой, словно солнце прорвалось сквозь тучи, и протянула к ним обе руки.
— Да.
Глава 20 Три сердца
Их бракосочетание свершилось в священной тишине, в укромном святилище корабля, где даже утробный рокот двигателей стихал, словно сама Вселенная затаила дыхание, дабы не потревожить таинство момента. Три фигуры образовали круг в мерцающем ореоле голубоватого света, сотканного кристаллами – последними осколками древней силы Дарьи.
Мира, в простом белом платьице, перешитом из старой парадной формы, держала в руках букет из металлических цветов, выкованных Якобом в тайне от всех, в течение трех бессонных ночей. В ее глазах плескалась недетская мудрость, будто она постигала глубину происходящего лучше самих брачующихся.