Последний, захлебывающийся вопль Вель'Зара, пропитанный ненавистью и бессильной яростью, замер в эфире, искаженный гравитационными волнами, превратившись в жуткий, протяжный стон:
— "ЭТО ЕЩЁ НЕ КОНЕЦ! КЛЯНУСЬ ТЬМОЙ, Я ВЕРНУСЬ ЗА ТОБОЙ, СОЛОВЬЁВА!"
Но для Дарьи и её измученной команды это была победа, выкованная ценой невероятного риска и отчаянной смелости. Победа, омытая каплями крови, сочившимися сквозь трещины на её ладонях, где кожа лопнула от напряжения до предела. Победа, ознаменованная треснувшими экранами на мостике "Номада" и дымящимися панелями управления, источавшими запах гари и поражения.
Корабль, их верный "Номад", израненный и окровавленный, вынырнул из гиперпространства в тихом, Богом забытом секторе, едва живой после схватки с самой бездной. Его корпус дымился, словно рана, обшивка местами оплавилась от невыносимых перегрузок, а двигатели хрипели и плевались искрами, грозя взорваться в любой момент. Он напоминал раненого зверя, ищущего укромный уголок в безбрежной пустыне космоса, чтобы залезать раны и приготовиться к новым схваткам.
Дарья стояла у иллюминатора, прижавшись лбом к холодному стеклу, глядя на бесконечный хоровод звёзд. Её отражение в стекле было призрачным – бледное лицо, обрамленное тенями усталости под глазами, губы, сжатые в тонкую линию волевой решимости. Она словно пыталась прочесть вечную тайну в мерцании этих далёких светил, понять, что уготовила им судьба за следующим поворотом времени.
— Он выжил? — спросил Якоб, подходя к ней с характерной для него тяжелой, размеренной походкой. Его голос, обычно звучавший уверенно и громко, сейчас был приглушенным, словно эхо далекого прошлого.
Дарья медленно повернулась к нему. Её глаза, обычно сияющие жизнью, сейчас казались потухшими, словно пепел давно сгоревшего костра, но в самой глубине всё ещё тлел уголёк той яростной энергии, что сожгла флот Вель'Зара.
— Не знаю, — ответила она, и в её голосе слышалась усталость, смешанная с непоколебимой решимостью. — Но если да… если эта тварь сумела выбраться из той бездны… мы обязательно встретимся снова. — Она сжала кулаки, и по её коже, словно отголоски бушующей бури, пробежали едва заметные голубые искры. — И эта встреча станет последней. Для него.
Глава 26 Ночь тишины и тепла
Дарион, молча наблюдавший за этим диалогом, сделал шаг вперед и положил руку ей на плечо. Его прикосновение было твердым и теплым, наполненным безмолвной поддержкой и глубоким пониманием. В его глазах отражалась та же решимость, что и в глазах Дарьи, но без тени сомнений, лишь уверенность в их общем пути.
— А пока… — произнёс он, и его голос прозвучал, как звон закалённой стали, — мы свободны. Свободны лететь к новым звёздам, к новым мирам, навстречу неизведанному. Свободны жить, любить и сражаться за то, во что верим. Пока "Номад" способен бороздить просторы космоса, а наши сердца бьются в унисон — это и есть наша победа, наша жизнь.
Дарья вновь повернулась к иллюминатору, где в бесконечном танце мерцали бесчисленные звёзды. И вдруг её губы дрогнули в слабой, но искренней улыбке. Это была улыбка выжившего, улыбка победителя, улыбка человека, прошедшего через ад, но не сломленного его огнём.
— Тогда вперёд, — прошептала она, и её голос потонул в гуле двигателей. — К новым приключениям. К новым битвам. К нашей будущей жизни…
За иллюминатором, в бескрайнем космическом пространстве, одна из далёких звёзд вспыхнула чуть ярче, словно подмигивая им в знак одобрения и благословения на долгий путь. "Номад", поскрипывая израненными швами корпуса, но всё ещё верный своему экипажу, медленно развернулся и начал набирать скорость, унося своих героев навстречу новым горизонтам, навстречу судьбе, написанной звёздами.
После битвы наступила тишина.
"Номад", израненный, но непобеждённый, дрейфовал в спокойном секторе космоса, где даже звёзды казались мягче, а тьма между ними — не такой бездонной. Системы корабля работали вполсилы, зализывая раны, а экипаж наконец мог перевести дух.
Дарья стояла в центре их общей каюты, сбросив потрёпанный плащ, её тело ныло от усталости, но внутри горел ровный, спокойный огонь.
Якоб первым подошёл к ней. Его огромные ладони, обычно такие грубые в работе, сейчас были нежны, когда он взял её лицо в руки.
— Ты жива, — прошептал он, и в этом было всё — и страх потерять, и облегчение, и та ярость, что кипела в нём, когда он видел, как она рисковала собой.