И Дарья прозрела.
Нити.
Тончайшие, мерцающие, сотканные из света, связывающие её с каждой травинкой за окном, с землей под ногами, с бескрайним небом над головой.
— Это…
— Энергия, — голос бабушки звучал будто издалека, приглушённо. — Тысячи невидимых нитей, пронизывающих всё живое. И наша сила не в том, чтобы рвать их бездумно. А в том, чтобы слышать их песнь.
Дарья несмело потянулась к одной из них – и космос обрушился на неё.
Ослепительный.
Испепеляющий.
Безграничный.
Она вскрикнула и упала, но бабушка подхватила её, крепко прижав к себе.
— Вот и хорошо, — тихо улыбнулась старуха. — Теперь ты чувствуешь.
Позже, когда Дарья научилась не терять сознание от мимолетного прикосновения к вселенской энергии, бабушка открыла ей иное.
— Закрой глаза, — велела она, — И ищи не нити… а отголоски.
Дарья повиновалась, повинуясь многолетней привычке.
Поначалу – лишь непроглядная тьма.
А затем…
Пустота.
Крик, полный отчаяния.
Женщина с волосами чёрными, как вороново крыло, перепачканная кровью, в отчаянии прижимающая к груди младенца.
— Силин… — прошептала Дарья, узнавая знакомый образ.
— Да, — бабушка, тяжело вздохнув, положила теплую руку ей на плечо. — Ты видишь нашу праматерь. Она зовёт нас. Всегда звала, через века, через сны, через кровь.
Дарья ненавидела школу.
Не уроки — они давались ей с легкостью странного сновидения. Не одноклассников — те давно свыклись с «Соловьёвой-не-от-мира-сего», способной подолгу тонуть взглядом в небесах, словно высматривая вестника с другой звезды.
Нет. Она ненавидела утрату власти над собой.
И сегодня ее терзало особенно яростно.
Нити.
С самого утра они опутывали ее, невидимые, но ощутимые кожей души, как липкая паутина предчувствия. Любое движение, скользнувший взгляд одноклассника задевали их, обрушивая в ее сознание лавины чужих, мелких эмоций:
— "Опять эта тихоня бродит…"
— "Странная… словно гостья из другого измерения…"
— "Может, позвать ее на вечеринку? Хотя… нет, только всю атмосферу испортит."
Дарья судорожно сжала учебник, и корешок его взмолился треском.
— Прекратите, — прошептала она, чувствуя, как слова тонут в гуле равнодушной толпы.
Никто не услышал.
Перемена.
Коридор. Взрыв гомона. Кто-то толкнул ее плечом — и в этот миг…
Боль.
Острая, обжигающая, словно кто-то безжалостно разорвал одну из тех незримых нитей, что держали ее на якоре в этом мире.
Дарья сорвалась в крик — и в то же мгновение мальчишка, неуклюже толкнувший ее, рухнул в стену.
Тишина, гулкая, как после взрыва.
Затем – взрыв криков.
— Что это было?!
— Он просто отскочил! Как будто его кто-то швырнул!
Дарья стояла, оцепенев, глядя на свои дрожащие ладони.
Кровь.
Из разбитого носа мальчика. И – странное, пугающее эхо – из ее собственных ноздрей.
И…
Трещина.
Тонкая, почти неуловимая, но реальная — змеящаяся прямой насмешкой на сером бетоне стены, принявшей на себя ярость ее силы.
Дом. Вечер.
Бабушка хранила молчание.
Не бранила. Не кричала. Просто смотрела – взглядом, от которого шершавая земля казалась уютным убежищем.
— Я… я не хотела, — голос Дарьи дрожал, как осенний лист на ветру.
— Знаю, — бабушка шевельнула пальцем, и чашка с остывающим чаем сама приплыла к ее ладони. — Но «не хотела» не значит «избежала». Сила – не забава. Она жаждет.
Дарья сглотнула ком, застрявший в горле.
— С ним… с ним все будет хорошо?
— С ним – да, — бабушка отпила глоток настоявшейся горечи. — А вот с тобой…
Она поставила чашку на стол и стремительно перехватила запястье Дарьи, сжав его стальными пальцами.
Боль.
Взрыв яркого, ослепительного белого пламени.
Дарья закричала – но через секунду поняла: это не нападение.
Видения.
— Силин, мечущаяся в адском танце горящего корабля…
— Ребенок, затерянный в лабиринте чужих рук…
— Нечто темное, выслеживающее их род сквозь века и стихии…
— Видишь? — голос бабушки звенел сталью. — Наша сила – не дар небес, а тяжкое бремя. Это ответственность. Каждое мгновение, когда ты теряешь контроль… ты оставляешь след на полотне мира. А Они ищут именно это.
Дарья вырвалась из хватки, тяжело дыша.