Да она попросту обкрадывала себя столько лет! Ведь Грэгу она тоже ничего не объясняла, но он сам чувствовал, что ей требуется. Наташа посмотрела на его спокойное, такое хорошее лицо. Как можно было тогда, в Москве, не увидеть эту красоту, благородство, чувственность! Может быть, потому, что они говорили на разных языках? Наташа только сейчас удивилась, как легко она понимает английский Грэга и как просто ей самой выражать собственные мысли. Не зря столько сил и времени было потрачено на курсы, кассеты и книги. А ведь еще недавно она считала себя совсем бесталанной в области иностранных языков.
— Машка! Наташа совсем забыла о ней!
Тихонько, чтобы не потревожить Грэга, она выбралась из кровати и зашла в ванную, где был установлен второй телефонный аппарат.
— Алло, — не сразу ответила Машка. — Это ты? Жива? Я тут сплю давно, вставать же рано. Твой чемодан я не собирала. Ты о чем думаешь?
— Только о Грэге, — тихонько засмеялась Наташа. — Я, кажется, насмерть влюбилась, Маш.
— Поздравляю, — скептически отреагировала Маша.
— И остаюсь здесь еще на пару дней.
— Ну ты даешь! Слушай, я уже окончательно проснулась. Рассказывай.
— Что?
— Привет! Про любовь вашу!
— Машка, это сказка, я сейчас не в себе. Спасибо тебе, что меня сюда вытащила! Что в Москве нас познакомила! Если бы не ты…
— Только без слез! Умоляю! Добрые дела наказуемы. Вот теперь одной придется домой возвращаться.
— Прости.
— Дура ты, Наташка! Да я рада за тебя! А в самолете может, ко мне тоже какой-нибудь мистер подсядет, и я потом тебя благодарить буду, что ты со мной не полетела.
Дверь в ванную открылась.
— Я так испугался, когда тебя не оказалось рядом. — Взлохмаченный и полусонный Грэг с подозрением посмотрел в сторону телефона.
— Это Маша. Она хочет тебя поприветствовать. — И Наташа передала трубку Грэгу.
…На следующий день Маша улетела. А Грэг снял номер побольше, куда они и поселились на целых два дня, а Наташа перетащила свои белые хризантемы. С утра они заказывали завтрак в номер, потом шли к морю, заплывали подальше, резвясь в воде как дети. Проголодавшись, заходили в открытый ресторанчик под диковинными деревьями, где объедались столь любимым Грэгом мясом, приготовленным тут же, на гриле, и большим количеством сочных овощей. До позднего вечера нежились в постели, занимались любовью, не могли наговориться, а потом выходили опять к морю, гуляли по прибрежной полосе, снимали обувь, пробуя теплую, ласковую воду.
Как пролетело время — они не заметили. В аэропорт поехали вместе, хотя рейс Грэга был на несколько часов позже. Они сидели в аэропортовском кафе обнявшись, на столике перед ними остывал кофе, который никто из них не мог сейчас пить.
— Ты все-таки приедешь, правда? — в который раз спрашивал Грэг.
— Да, — отвечала Наташа.
— А если тебя долго не будет, я сам прилечу в Москву и увезу тебя, как контрабанду, — добавлял Грэг.
Наташа, уже ничего не стесняясь, заплакала. Грэг засуетился в поисках салфеток, бросился к бармену, притащил оттуда целую пачку и стал вытирать ими Наташино лицо.
Объявили посадку.
— Почему все хорошее так быстро кончается? — спросила Наташа.
— Глупая, — крепко обнял ее Грэг, — все только начинается. И впереди у нас целая жизнь.
В самолете Наташа заснула. До самой посадки в Москве ей снился Грэг, его лицо, его глаза, его руки. И она не стала просыпаться даже для того, чтобы съесть предложенный стюардессой обед.
Глава тридцатая
Ире все время было плохо. Ее организм отказывался принимать любую еду. Садясь в автобус, она выскакивала из него уже через остановку и неслась к ближайшей урне или за угол. Сильнейший токсикоз отравлял все ее существование.
Она уже две недели не появлялась в институте. Валялась на диване, пыталась смотреть телевизор. Небольшая темная комната казалась еще меньше и мрачней от стеллажей с книгами, которые занимали все стены.
Квартира была двухкомнатной. Они с Олегом занимали одну. Во второй обитала его мать — вредная хмурая старуха, которая даже не старалась скрыть, как не рада она появлению в ее доме девицы, захомутавшей ее сына. Мамаша плохо слышала, а потому говорила громко, на всю квартиру, не стесняясь в выражениях. Ей, видимо, казалось, что все вокруг тоже страдают дефектами слуха.