А потом девочка убежала. Что-то там себе напридумывала и убежала. Думали, в уборную. Нужно было идти за ней. Остановить. Если бы кто-нибудь из нас тогда думал не местом между ног, той страшной аварии и не случилось бы вовсе!
Мы долго ждали ее возвращения. Когда поняли, что сделали что-то не так, вернулись в общий зал. Как раз когда охрана порядка сообщала Бердту Шёр, что его дочь попала в аварию и сейчас на пути в больницу. Мы рванули туда без промедления. В реанимацию никого не пускали. Всю ночь мы просидели под дверью, боясь услышать самое страшное. Операция длилась долго, слишком долго! А когда вышел врач и сообщил, что наша девочка будет жить, мы плакали, не стесняясь ничего и никого. Плакали. Все равно, что у нее тело в ожогах, все равно, что ее правую ногу не смогли спасти. Она жива, вот, что главное!
Ее отец и брат сутками проводили у больничной кровати нашей малышки. Мы дежурили по одному, ожидая ее пробуждения. Анет очнулась, но как будто оставила всю себя где-то там. Ее пустой взгляд убивал меня, разрывал душу на части, сжигал сердце в агонии. Я пытался поговорить с ней, даже шутил, но никакой реакции! Только на родных и то, какая-то отчуждённая.
Когда Бердт Шёр вызвал меня в больницу, я не мог и подумать, что он сообщит нам, что Анет хочет разорвать договора с нами. Мы стояли вчетвером и не могли понять, что за злая шутка! Бердт долго распинался перед нами, просил прощения. Было видно, что ему не хотелось этого говорить. Первым не выдержал я. Отказался. Тогда нам предложили компенсацию, даже сверх нее, мы разозлились. Как можно променять Анет на деньги?! Пытались прорваться в палату к малышке, но персонал нас не пустил. Да и что бы мы добились от девушки в таком состоянии?
Взяли паузу, чтобы подумать. Родня Ренса даже не стала слушать. Точно знаю, что они через час уже радовались компенсации после разорванного договора. Руки сжимались в кулаки от этой новости. Хотелось дать ему в морду. Да я так и сделал. После того, как это сделал Мордехай, самый сдержанный из нас. За предательство нашей малышки, это самое малое, что мы могли сделать.
Ровно чрез три дня, мы встретились с семьей Шёр. Бердтом и Дель-Реем. Оба выглядели плохо. Наше решение произвело на них обратный эффект. Отец Анет расплакался, а ее брат лишь поблагодарил нас, улыбнувшись. Итак, в день ее совершеннолетия мы стали ее мужьями. Договор в силе, но мы решили дать ей пять лет, чтобы прийти в себя и встать на ноги. Нет, в душе мы, конечно, надеялись, что она сама придет к нам раньше.
Мордехай и Дамайон, впрочем, как и я, следили за ней все пять лет. Как ее мужья, мы знали о ее состоянии, знали о ее приступах, но док уверял, что они не серьезные и почти не угрожают ее здоровью.
Самые тяжелые пять лет в моей жизни. Каждую ночь я обнимал и целовал ее, просыпаясь с сильным стояком. Наблюдая за ней издалека, желал подбежать и хватить. Вздохнуть манящий аромат, почувствовать ее тепло.
И вот настал долгожданный день, но Анет отказалась с нами встречаться. Мордехай запрещал с ней контактировать, уверял, что скоро она придет. Но я не желал больше ждать! Это моя жена, моя малышка!
Я следил за ней до самого клуба в тот день. Искал подходящего момента. А потом у меня сорвало крышу. Она танцевала со всей отдачей! Такие плавные движения. Заманчивые. Манящие. И снова бурлящий огонь, сердце готовое выпрыгнуть из груди и одно единственное в голове: «моя». К ней подходили другие мужчины, вызывая во мне жгучую ревность. Чего ждет Мордехай? Что если она решит выйти замуж за других? Она даже не знает о нас!
Поправив натянувшуюся ткань брюк, двинулся к ней. Руки сами легли на тонкую талию. Даже не поверил, что вот она, наконец-то в моих руках! И снова удар под дых. Анет не узнала меня. Представилась Черити. Пришлось подыграть. Как же хотелось утащить ее и сделать наконец-то своей. Не выпускать из рук!
Нельзя. Док сказал, что на нее нельзя давить.
Малышка засмущалась, увидев, как ее подруга целуется с моим другом. Я сам предложил ей поцеловать меня. Если бы Анет отказалась, боюсь, потерял бы контроль и сам впился бы в эти сладкие губки. Держал своего зверя на привязи, давая ей привыкнуть, вспомнить поцелуй, которому мы ее научили.
Стыдно признаваться, но я потерял весь свой контроль. Ее поцелуй, ее вкус, неуверенные движения языком, и она сама в моих руках полностью вышибли меня из реальности. Мне стало все равно, что мы не одни, что вокруг много народу. Член болезненно пульсировал, будучи зажатым в штанах.