Рыжие волосы. Кружево. О мой Бог.
— Ты прогоняешь боль, очищаешь мои грехи своим милосердным огнем.
Человек, который никогда не писал песен о женщинах, написал ее для меня.
Я зажала рот рукой, чтобы не выдать, что ощущала каждой клеточкой — я любила этого мужчину, всегда буду любить и не забуду, даже если очень сильно захочу.
Но мне и не хотелось.
Ни сейчас. Ни когда-либо.
***
Минут сорок спустя я расхаживала по гримерке Никсона. Я покинула кулисы во время исполнения последней песни на бис, которая также стала самым большим хитом из нового альбома — «Безумные отговорки».
В Berkshire Management шумели, когда ребята в последний момент включили ее в альбом, но она того стоила. Песню полюбили все. Я сама знала ее наизусть, но сегодня впервые слышала вживую. Наблюдая, как пальцы Никсона порхают по струнам, я ощущала, что могу просто взорваться от любви к нему. Поэтому ушла во время второго припева. Наше воссоединение должно случиться не на глазах у публики.
Я нервничала, была напугана, возбуждена. Я не была дурой и знала, что вдохновением для песни часто служит бывшая любовь и старые увлечения. «Милосердный огонь» могла быть одной из таких, особенно учитывая, что Никсон написал ее восемь месяцев назад. Но он до сих пор носил ремень с моим именем. Это должно что-то значить, верно?
Дверь распахнулась.
— Вызови машину к служебному выходу, — потребовал Никсон, на ходу снимая гитару, а затем и рубашку. — Я хочу быть в аэропорту... — Он замер, когда он увидел меня.
Черт! Кажется, я помешала его планам.
— Привет. — Я сглотнула, пожирая Никсона глазами. Влажная от пота кожа, рельефные мышцы. Он явно продолжал тренироваться.
— Привет. — Никсон, не глядя, поставил гитару на ближайшую подставку, и только чудом она не опрокинулась.
— Поздравляю с годом трезвости.
— Спасибо.
В гримерку выстроилась очередь из рабочих сцены, чтобы разложить остальные гитары на подставки, но Никсон не сводил с меня глаз.
— Спасибо, ребята, — пробормотал он, когда они выходили.
— Значит, ты улетаешь? — Я нервно потянулась, чтобы заправила волосы за уши, но вспомнила, что собрала их в пучок и покраснела.
— Меня ждет самолет в аэропорту. — Он скользнул по мне пристальным взглядом.
У меня побежали мурашки.
— Вот вода и полотенце, — сказал Брэд, входя в комнату, потом посмотрел на нас, положил все на стол и попятился. — Я только... э-э... — Выходя, он закрыл за собой дверь.
Расстояние, разделяющее меня и Никсона, казалось, составляло мили.
— Куда планируешь лететь? — Я постаралась, чтобы голос звучал как можно ровнее.
— В Майами.
Я вздрогнула.
— Именно там я должна быть.
— Знаю. — Уголок его рта приподнялся.
— Ох.
То есть…
— Я просмотрел расписание ваших гастролей и понял, что у тебя нет времени прилететь ко мне, поэтому решил сам прилететь к себе. Хотел сделать сюрприз.
— Но я тебя опередила, — прошептала я.
Он собирался ко мне.
Сердце забилось быстро-быстро.
— Я заметил. — Он сделал шаг и остановился. — Это значит, что ты приняла решение или все еще думаешь? — В его глазах промелькнул страх.
— Я здесь, разве нет?
— Зои, — практически прорычал Никсон.
— Ты написал песню для меня. — Я теребила пропуск на шее.
— Я написал для тебя около десяти песен, из которых ты слышала только две. Я влюблен в тебя, если ты не заметила. — Его челюсть напряглась. — А теперь, пожалуйста, не могла бы ты положить конец моим страданиям?
Он все еще был влюблен в меня. Внезапно дышать стало в миллион раз легче.
— Конечно, я хочу тебя, Никсон. Я люблю тебя. — Как будто у меня был другой выбор. Желать его было так же естественно, как ждать восхода солнца на востоке.
— Слава богу, — пробормотал он, сокращая расстояние между нами.
Никсон задержался ровно настолько, чтобы поднять меня и прижать спиной к стене, а затем начал целовать. Наши губы и языки двигались синхронно, в идеальном ритме, словно мы просто продолжали с того места, где остановились несколько месяцев назад.
Я обхватила Никсона руками, ногами и целовала так, словно от этого зависела жизнь. Именно так оно и было. Этот мужчина был моей жизнью. Я любила свою работу, мне нравилось, как развивается моя карьера, я получала наслаждение от музыки, но последние три месяца научили, что все это не имеет значения без него.
— Я весь потный, — прошептал Никсон.
— И мне это нравится. — Я ухмыльнулась.
Мы улыбались друг другу ровно один восторженный удар сердца, а потом губы Никсона оказались на моей шее, а рука — на груди. Я в буквальном смысле таяла.