Так вот, захватило десятитысячное войско «священные ангары» со «священными челноками», исправность которых священно поддерживалось тысячелетиями. Были эти транспортные объекты культа на отшибе селения шестерёнок, а основная фортификация, стационарное оружие и прочее уцелевшее — в центре. Ну и шестерёнки были теми ещё вояками, подозреваю, не в последнюю очередь из за преобладающего в руководстве женского полу. А именно, понятия «сектор обстрела» у сохранившихся пушек и прочей роскоши не было от слова «совсем». Оборона центральных зданий, всё остальное в варп застроено.
Ну и не полезли еретики в центр, ввалили люлей скитариям, откатившимся к центру городка, захватили часть техножрецов и начали их принуждать к раскочегариванию челноков и доставки ереси на базы.
Техножрецы, к их чести, пытались ломаться, в переносном смысле. Но, от этого прилюдно ломались еретиками, в смысле прямом.
И вот, в этот прекрасный момент, к мясникам подваливает паства деда, в количестве двух тысяч. На тему того, что «хаос велел делиться» в адрес челноков.
Мясники озверели, кинулись на особо «отмеченных» депресняков в передних рядах, и с проклинающим мявом откатились, в прямом смысле слова.
А начальство мясников сжигало свои последние мозги, но с результатом. Видимо, понимание, что шестерёнки сидеть в обороне долго не будут, да и могут плюнуть на застройку и отстреляться в их сторону, присутствовало. Да и приправлено это было видом заляпанных гниющей плотью, вонючим гноем и прочей гадостью еретиков, накинувшихся на нурглитов. Сами нурглиты ехидно воняли и ухмылялись, собирая отодранные от себя куски плоти, приляпывая их на себя же.
В общем, три челнока и часть захваченных шестерёнок нурглитам передали, как и «право на одну базу». С напутствием, что если ещё раз приблизятся — гноищще им ихнее не поможет, кхорниты озвереют и порвут болезных до невосстановимого состояния. Нурглиты ехидно покивали, но не лезли, поскольку эти, если озвереют, и вправду могут.
Само же прибытие болезных было вызвано налаживанием более-менее сносной разведки и желанием жить. Поскольку в великие полководческие и прочие таланты паствы мясника паства депресняка ни варпа не верила. И что базы останутся вменяемое время в работоспособном состоянии — тоже.
Далее картина ясная, но вот захваченных техножрецов депресняки вымотали, заразили, а после и обратили в свою веру. И лучше бы я эти воспоминания и мысли не читал, варп подери!
Девочка держалась, невзирая на выпадающую шерсть, ухудшающееся зрение и боли. Сломало её гноение в районе механодендрита, мечты чуть ли не всей сознательной жизни. Тогда она и поддалась на шёпот голосов чумной погани, сопутствующей ей всё время заражения.
С матом (мысленным) подошёл я к занимающему весьма немалое место в иерархии болезных кошаку, невзирая на расползающуюся плоть, ухватил тварь за морду и сконцентрировал намоленный варп вокруг руки. Хоть на что-то полезное в чистом виде пригодится, невесело отметил я под раздающийся визг, а через несколько секунд и хрип из нестерпимого сияния, охватившего башку погани.
Отбросив почерневшие, искривлённые кости, с сомнением взглянул на кошатину. Подумал, прикинул… нет выхода, нет пощады, нет милосердия, процитировал я одно из изречений, вычитанных в дневнике коллеги. Ладно, господин Инквизитор, работайте, отвесил я себе мысленного пинка, под жалобные подвывания.
— Кристина, ограничь пламя, — вслух произнёс я, раздвигая шлем (последнее, сдвигающиеся в ранцевую часть доспеха шлем, было работой четырёх рук и хвоста), невзирая на гадость и вонь в каюте.
— По слову вашему, Терентий, — отозвалась девица, окружив кошатину светом и ветром разомкнутой сферы.
— Ты виновна в потворствовании Губительным Силам, отдаче своего тела и разума Врагу Человечества, на вред и пагубу ему. Приговор тебе — смерть в огне, — озвучил я вслух. — Покойся с миром, — закончил я «не по протоколу», разряжая волкитный излучатель в еретичку.
Тело благополучно сгорело ограниченным Кристиной огнём, правда, душу я рвать в клочья, как у предыдущего казнённого, не стал. В варп, во всех смыслах, мысленно заключил я.
— Чистим каюту, Кристина. И Котофея не забудь, — через минуту выдал я, разрывая свет и ветер скверны.
По каюте забегали проблески пламени, а кот окутался ими самостоятельно, гордо взирая на меня, и дождался похвалы. После чего я воксом отдал команду челноку возвращаться на Милосердие, пребывая в довольно растрёпанных чувствах.