А если все, что говорил Ниньо Сулай, — ложь? Если она его все еще любит? Быть может, плюнуть на все и закричать что есть мочи, чтобы она знала: он здесь, рядом, умирает от любви и ревности? «Только бы посмотрела, господи! Посмотри на меня, Соледад! Я здесь, — мысленно умолял Жоан. — Я пришел за тобой, уедем вместе! Я приехал на край света, потому что не могу жить без тебя». Но Соледад не только не посмотрела в его сторону, она плотно задернула шторы и исчезла в темноте.
Он должен найти способ поговорить с ней. Ему требовалось хорошенько пораскинуть умом, но он не мог сосредоточиться. Все его страхи вырвались наружу и понесли как взбесившиеся кони. Ему нужен рояль, чтобы позвать ее с помощью музыки, прикоснуться к ней невесомой лаской аккордов. Он стоит совсем рядом со своей воздушной феей, лицом к лицу со своей невозможной мечтой... и ледяным дыханием ночи.
Сердце Соледад встрепенулось, забилось быстрее, послало странную холодную дрожь по всему телу, с головы до ног. Сегодня вечером, задернув поплотнее шторы в спальне, она удалилась в ванную со своей святыней — фотографией Жоана, дабы снова утопить ее в слезах и поцелуях. Этот ритуал она благоговейно совершала каждую ночь и не собиралась изменять ему до конца своих дней. Но почему сегодня она как-то особенно остро чувствует близость любимого? Прижав снимок к губам, она вспоминала его поцелуи, пока, как обычно, не подступили рыдания. Кровоточащая рана не затягивалась. Что же с ней такое? Почему ей так холодно? Она настойчиво вглядывалась в запечатленный образ, но фотография почти стерлась под ежедневным дождем слез, и единственное наглядное свидетельство существования Жоана грозило вот-вот исчезнуть совсем. Проволочное колечко, скрепившее их обет, неумолимо ржавело у нее на пальце, а на снимке от влюбленной пары остались только две пары обуви. Соледад покинула Канны десять месяцев назад и аккуратно каждую неделю вручала Висенте очередное письмо, но ответа не получила до сих пор. Жоан безраздельно владел ее душой, но лицо его расплывалось и таяло. Она отчаянно напрягала память, но теряла его. Ей уже начинало казаться, что все это ее собственная выдумка, и только сердце упрямо твердило: было, было, было на самом деле.
Сегодня дождь стучал в окна как-то иначе, словно далекий незабвенный пианист снова играл для нее Tristesse. Соледад ясно слышала, как плавно капли скользят по стеклу. Все чувства кричали, что Жоан как никогда близко... и еще более недостижим, чем прежде. Девушка отказалась от ужина, и сон к ней не шел. Всю ночь она не сомкнула глаз, терзаясь смутной тревогой и непонятным предчувствием беды.
В тот же вечер, едва стемнело, Пубенса из другого окна заметила странного бродягу возле дома и сообщила о нем служанкам, но те, осмотревшись, никого поблизости не увидели и не придали значения ее словам. Несколько позже ей удалось разглядеть его внимательнее, и она не поверила своим глазам: светловолосый юноша в поношенном костюме, устало сидящий на тротуаре напротив, был не кто иной, как Жоан Дольгут. Девушка схватила театральный бинокль и... убедилась, что не ошиблась. И тут же пришла в ужас. Что это — призрак? Как он сюда добрался? Неужели он не воспринял отсутствие писем от кузины как знак ее равнодушия? Разве он не понимает, что, если дядя Бенхамин узнает о его приезде... страшно подумать. Она молилась, чтобы никто его не увидел, и одновременно прикидывала, как бы ему помочь. Надо убедить его уйти. Отношения в семье и так висят на волоске, а с его появлением все окончательно рухнет. Пубенса боялась за кузину, да и за себя тоже. Угроза монастыря дамокловым мечом висела над головами обеих. Всю ночь она несла добровольную вахту, наблюдая за окрестностями дома, но Жоан куда-то ушел и не возвращался.
От сидения на одном месте у него все затекло, и он решил прогуляться по кварталу. По дороге ему встретилась женщина в красном платье, представившаяся Маргаритой. Она поделилась с ним своим ужином — местные богачи щедро подкармливали юродивую, — и, сидя у кое-как разведенного костра на небольшом пустыре, они разговорились.
— Значит, ты жених девочки из синего дома? Ну-ну, добро пожаловать в компанию сумасбродов.
— Ты мне не веришь?
— Конечно, верю. Маргарита всему верит. Просто говорю тебе, что, если влюбляешься в кого не следует, рано или поздно сходишь с ума.
— Ты знаешь Соледад?
— Соледад? Ты спрашиваешь, знакомо ли мне одиночество[20]? Оно повсюду. Этот квартал. Ночь. Луна. Голод. Повсюду. Да, мы близко знакомы...
Жоану хотелось продолжить беседу, чтобы скоротать долгие ночные часы.
— Я познакомился с ней далеко отсюда, в Каннах.
— Если ты имеешь в виду ту, о ком я думаю, можешь забыть о ней. Она обручена.
— Ей же всего четырнадцать...
— И что с того? Бывает, что люди еще до рождения кому-то обещаны. А если слишком пристально смотреть на солнце, оно выжжет тебе глаза. Хочешь совет? Прекрати слепо следовать своим желаниям. Иначе хлопот не оберешься.
— А если я не могу?
— Тогда готовься ко встрече с ужасом невозможного. Будет очень больно. Всю жизнь будешь зализывать раны, выть на луну, разумом уходить — телом оставаться, смотреть, не видя, коротать дни узником среди теней. А ты как думал? Я сама, — Маргарита наградила его пронзительным взглядом, — прежде чем сойти с ума, была влюблена. Тогда и научилась ночи напролет довольствоваться вздохами, ловя руками пустоту. Полюбила я кого не следует, вот и начало меня точить безумие, пока не поглотило целиком. Теперь я счастлива. Убедилась, что в этом разбитом на сословия мире помешательство — лучший способ оставаться в своем уме. Послушай меня: научись принимать себя таким, какой ты есть. Не смешивай желание и действие.
Жоану нечего было на это сказать. Он не мог понять, что эта женщина — которая тем временем вдруг принялась выкрикивать лозунги против консервативной партии, — пыталась до него донести. Он любит Соледад и готов отдать за нее жизнь, вот и все.
Дождь кончился. Закат окутывал улицы золотисто-оранжевой дымкой. Жоан, сломленный холодом и усталостью, спал, свернувшись калачиком, под хлопковым деревом неподалеку от дома Урданета. Как ни старался он накануне побороть сонливость, утомительное путешествие дало о себе знать. Порыв холодного ветра разбудил его.
Открыв глаза, он чуть не завыл от злости на себя. В каких-то пятидесяти метрах от него Соледад садилась в трамвай. Ее провожала женщина в фартуке, напутствовавшая девочку ласковыми словами. Она уезжает, а он так и не повидался с нею! В отчаянии Жоан со всех ног бросился вдогонку трамваю. По пути ему встретился такой же чудак, бегущий за другим трамваем. Это был дурачок Антонин, обожающий свою сестру и провожающий ее в школу таким образом каждое утро, следя, чтобы ни один мальчик не приблизился к ней в вагоне. И домой он возвращался тоже бегом. Над этой его странностью потешался весь город — или, по крайней мере, те, кто рано вставал.
Пробежав несколько кварталов, пока трамвай, уносящий Соледад, не скрылся из виду окончательно, Жоан отправился обратно к усадьбе. Ему пришла в голову интересная мысль. А что, если представиться по всем правилам и спросить Пубенсу? В конце концов, она, как никто другой, помогала им раньше.
Но у дверей дома решимость покинула его. Как же он потребует встречи с благородной девицей — в таком-то виде? От холода у него зуб на зуб не попадал, от сознания собственной беспомощности горели щеки.
А внутри дворецкий уже успел подробно доложить Бенхамину Урданете о странном незнакомце в белом, который, похоже, со вчерашнего вечера следит за домом. Тот, с биноклем в руке, изучил бродягу с головы до ног и испытал глубочайшее потрясение, узнав в нем нищего официантишку из «Карлтона».
— Черт подери! — только и сказал он. Затем, не тратя время на объяснения, строго-настрого велел прислуге держать язык за зубами и ни словом не поминать о происходящем при его жене, дочери и племяннице.
В зловещем молчании глава семьи отбыл на фабрику, намереваясь действовать без промедления. Когда автомобиль свернул за угол, он увидел притаившегося за деревом мальчишку. Исподтишка сверля его взглядом, Урданета мысленно приговаривал: «Эту поездочку ты у меня надолго запомнишь!»