Остался всего один день.
Соледад позвонила в «Ла Вангардию»— портье сказал ей, что эту газету читают все, — и дала объявление, в котором настойчиво просила Жоана Дольгута связаться с ней по телефону отеля. Объявление вышло среди многих других — люди, потерявшие друг друга во время войны, до сих пор продолжали поиски. Сегодня она не пошла на волнорез, чтобы не пропустить телефонный звонок, которого, впрочем, не последовало. Тогда она отложила отъезд еще на сутки и, влекомая ностальгией и потребностью проститься с мечтой, отправилась гулять по унылой, притихшей Барселонете, а затем — снова на волнорез.
Ее последний вечер здесь. На краю, там, где она сидела все эти дни, расположилась парочка. Глядя на них, Соледад представляла себе невозможное: она и Жоан, обнявшись, лицом к лицу с бесконечным простором. Если бы она его встретила, то никогда бы не вернулась домой. Все бы бросила ради него, навсегда покинула чопорное общество, которым так дорожат мать с отцом. Никто бы не узнал, что с ней случилось, она бы сменила имя, лишь бы ее не нашли.
В этот вечер Жоан обещал показать Трини свое самое любимое место в городе, где он провел все детство и часть отрочества. Под лучами ее нежности он потихоньку начал оттаивать, позволял любить себя, и она в ответ прилагала еще больше усилий. Он пока ни разу не целовал ее, опасаясь, что не сможет, что тень Соледад затмит пробившийся сквозь тоску луч надежды.
Жоан, хоть и не любил говорить о прошлом, не мог не вспоминать отца. Соледад же останется его тайной, которую он не раскроет никогда, из уважения как к Трини, так и к самой Соледад.
— Тебе все еще больно из-за отца, да? — ласково спросила девушка.
— Жить вообще больно, Трини.
— Если б тебе передалась хоть капля моей любви, ее ведь целое море!
Прежде чем сделать то, что собиралась, она оглянулась, дабы удостовериться, что поблизости не ошивается какой-нибудь блюститель нравственности. Но вокруг никого не было, только с берега приближалась какая-то заблудшая туристка — неторопливым шагом, видимо, просто убивая время. Никаких поводов для беспокойства.
— Чтобы полюбить, нужно время, — сказал Жоан, осторожно проведя рукой по ее волосам.
— Вот-вот, о чем я и толкую! И это время — сейчас.
Наглядно демонстрируя андалузский темперамент, она подалась к нему всем телом и поцеловала. Ее губы приоткрылись, настойчиво требуя ответной реакции.
И он ответил.
Жоан закрыл глаза и видел перед собой не Трини. Он снова целовал Соледад, вкладывая в поцелуй всю свою многолетнюю тоску. Готов был сбросить с нее одежду и заняться любовью прямо тут, над морем. Как мужчина он давно созрел, но до сих пор не познал женщины, и теперь изголодавшееся мужское начало, пробужденное от летаргического сна, неукротимым зверем сорвалось с цепи.
Шаги женщины, бегущей прочь, вернули его к действительности — и к чертам Трини. Нет, не ее он целовал. Его порыв предназначался иллюзии, призраку.
Соледад Урданета его узнала. Светловолосый мужчина, с таким упоением целовавший свою подругу, был не кто иной, как ее Жоан. Она медленно подошла, не желая верить своим глазам, но, хотя сердце молило об ошибке, глаза ее не обманули. Это не может, не должен быть он... но это был он.
А как же их обет? Почему ей и в голову не приходило, что он может быть с другой? С чего ему ждать ее, если он даже ни на одно письмо не ответил? О чем она только думала, когда отправилась его искать? Что она делает здесь, созерцая вот эту сцену?
Она приехала слишком поздно.
Нет. Ей вообще не следовало приезжать. Никогда.
Как унизительно! Она чувствовала себя раздетой, обесчещенной, ее душа, ее мечты безжалостно растоптаны... Слезы, сдерживаемые столько лет, текли по ее лицу ручьями, пока она бежала, сама не зная куда. Когда она пересекала улицу, ее чуть не задавил трамвай. Какая разница! Уж лучше бы задавил!
В отель она явилась с разбитыми при падении коленками, в разорванном платье. Ей тут же предложили медицинскую помощь, но она категорически отказалась. Побросала вещи в чемодан как попало, сама не своя от боли, села в такси и помчалась на вокзал.
Ноги ее больше не будет в этом городе.
Она вообще забудет о том, что ездила сюда. Освободится наконец от черной тени, не дававшей ей жить. Разве стоило это стольких страданий? Столько лет потрачено впустую...
Несколько дней спустя сосед зачитал Жоану объявление в газете.
— Срочно! Сеньорита Соледад Урданета разыскивает сеньора Жоана Дольгута...» Это случайно не ты? — И он продолжил: — «Пожалуйста, позвоните по номеру 23894...»
Жоан выхватил газету у него из рук. Сосед не отставал:
— Что это за женщина, которой ты так срочно понадобился?
Номер «Ла Вангардии» выпал из рук Жоана. Он побледнел, к горлу подступила тошнота, точно как тогда, в Жуан-ле-Пене, когда первая любовь довела его до желудочной болезни.
Она была в Барселоне и искала его. Почему он не видел объявления? Почему он никогда не читает газет?!
Он позвонил по указанному номеру. Ответил портье из «Рица». Она уже уехала. Не может быть, что она находилась так близко!
Жоан побежал в отель, чтобы поговорить с портье лично, и тот описал ему Соледад, вздыхая и рассыпаясь в похвалах. Барышня отбыла пять дней назад и, нет, где ее можно найти, не сообщила. За все время здесь попросила только телефон редакции газеты и карту города, где он, по ее настоянию, отметил Барселонету и волнорез. Красивая женщина, но очень замкнутая — видно, что-то ее мучило не на шутку. Рассказ завершился словами: «Бедняги! Такие богатые и такие несчастные. В мире полно их... Не в деньгах счастье, Дольгут».
Но Жоан уже не слушал. Он побежал в уборную извергать из себя горе вместе с содержимым желудка. Ему хотелось одного — умереть.
В аэропорту Боготы родители встречали Соледад с распростертыми объятиями и букетом ее любимых роз, выращенных в саду «Мельницы грез», усадьбы в Чапинеро. Они отметили ее бледность и круги под глазами. Немногословная и в лучшие дни, сегодня она едва отвечала на вопросы. Зато не переставала кашлять. Мать заподозрила серьезный недуг: очень ей не понравился этот кашель, похоже на пневмонию. Соледад потребовала оставить ее в покое, заверяя, что это всего лишь простуда, подхваченная на парижском сквозняке, да еще перенапряжение голосовых связок.
Однако дома она надолго слегла с высокой температурой, одышкой и тахикардией, по истечении месяца от нее остались кожа да кости. Медики не смогли установить причину болезни и приписали осложнения высоте над уровнем моря, от которой сердце девушки успело за год отвыкнуть.
Неустанная забота Висенты и Пубенсы — кузина регулярно приходила читать ей вслух — постепенно поставила ее на ноги. Преданные женщины не упоминали о том, что в горячечном бреду с ее губ срывалось одно лишь имя — Жоан.
Оправившись от загадочной болезни, тайну которой она не откроет до конца жизни, Соледад вновь похорошела. Вскоре родные начали узнавать в ней все ту же прекрасную и недоступную молодую женщину, разбившую столько сердец.
Отец, как только заметил, что дочь поправилась, устроил праздничный вечер в честь ее возвращения. В воскресенье ей будет сюрприз. Придут самые близкие друзья и, разумеется, Жауме Вильямари.
На террасе клуба играла музыка. Женщины вырядились еще пышнее обычного в надежде, что красота новоприбывшей не затмит их чар: в глубине их душ жили зависть и ревность. Не случалось праздника, на котором мужчины не заводили бы разговора о прелести Соледад, а их жены и невесты не отпускали бы язвительных замечаний в ее адрес, пряча за любезными улыбками страстное желание выдрать ей волосы.
Мать уговаривала Соледад надеть бледно-сиреневое платье с широкой юбкой и затейливую шляпку к нему в тон, и та не стала возражать. В первую очередь ей предстояло наладить отношения с родителями, чтобы как-то наверстать годы, упущенные по вине Жоана. Возродить дружбу с Пубенсой будет куда труднее, ведь она так долго унижала кузину холодным обращением.