— Не приходилось ли вам читать что-нибудь об этом явлении?
Господин Густав отломил вилкой кусочек творожной запеканки — ее здесь готовили специально для него, по особому рецепту и из уважения к старости совершенно бесплатно — и ответил:
— Откровенно говоря, дорогой мой, вчера этот столб навел меня на некоторые размышления.
Август сел поудобнее. Как правило, размышления господина Густава были интересными и незаурядными.
— Полагаете, что министерство артефакторики кормит нас сказками? И это явление не такое уж неизученное, как они хотят показать?
Библиотекарь неопределенно пожал плечами.
— Как вы относитесь к священному Писанию? — поинтересовался он. — Гностики считают, что каждая буква в нем имеет божественную природу. Современные передовые богословы постепенно склоняются к тому, что Писание лишь древнее поэтическое творение, вдохновенный рассказ об основах мира, который написали те, кто был свидетелем работы Создателя нашего. А вы что думаете?
Август пожал плечами. Меньше всего ему хотелось вдаваться в богословские рассуждения.
— Признаться, я не думаю об этом, — сказал он. — Работа сделала меня циником, и я иногда полагаю, что там, выше нас, ничего нет. Ничего и никого.
«Кроме того, что вдохновляет Штольца, — вдруг подумал Август. — Кроме того, кто играет музыку, что звучит у него в ушах».
— Логично, — кивнул господин Густав. Папаша Угрюм о чем-то заспорил с Фирменом, и дело начинало разворачиваться в сторону драки. «Не повезет Фирмену», — ухмыльнулся Август про себя. Кулачищи пекаря были самыми большими в Эверфорте — возможно, поэтому никто не отваживался ухаживать за Эммой, боялись, что эти кулаки пробегутся у них по бокам.
— Так вот, в одной из апокрифических версий Писания я однажды наткнулся на строчку, которой не понял до конца, — продолжал господин Густав. — У меня создалось впечатление, что ее автор боялся не то что писать, но даже думать об этом.
Ханна всегда сдабривала яичницу ароматными сухими травами, но еда вдруг потеряла вкус. Августу сделалось не по себе.
— «Тысячи огненных пальцев Господа впиваются в землю, и земля поет», — негромко процитировал господин Густав. — Я слышал, вчера некоторые смогли уловить какую-то музыку?
— Да, — кивнул Август. — Я ее слышал. Простой, но приятный мотивчик, который поднимает со дна души хорошие воспоминания.
— Вот как! — воскликнул господин Густав и поманил официантку: та быстро принесла чайник обжигающего чая и вопросительно посмотрела на Августа. Тот отрицательно мотнул головой. — И что же вы вспомнили, мой юный друг?
Август усмехнулся и развел руками. На какое-то мгновение ему остро захотелось поменяться местами с Мавгалли и отправиться в знойный летний полдень, к вишням и запахам сада. Где, интересно, сейчас Мавгалли, они с Фирменом постоянно ходят вместе. Наверняка, пьет.
— Ничего. Похоже, у меня нет хороших воспоминаний.
Несколько минут они ели молча. Когда тарелка господина Густава опустела, то он придвинул к себе чашку чая и продолжал:
— Когда я увидел этот столб из окна, то сразу же вспомнил строчку из апокрифа. Огненные пальцы многопалых рук поднялись по всему миру, и никто не знает, что это нам сулит. Наш бургомистр поступил разумно, посадив всех под карантин.
— Думаете, это болезнь? — предположил Август. — Чума? Или еще какая-нибудь магическая дрянь?
Господин Густав рассмеялся — его смех был похож на шелест льдинок. Август вспомнил, что старик называл свою жизнь «последними сезонами», и невольно задумался о том, что бывает, когда понимаешь: смерть может зайти к тебе сегодня утром. Она незримо соседствует с тобой, и ты чувствуешь ее дыхание — тихий прохладный ветер в ноябрьском саду, пахнущий ягодами боярышника и дождем.
— Вряд ли это болезнь, — ответил господин Густав. — Святой Вехель, который написал тот апокриф, говорил в том отрывке о великой силе Господа, способной творить и уничтожать. Уж не знаю почему, но эта сила внушала ему беспредельный ужас. Он хороший писатель, святой Вехель, но иногда очень темен. Он сгущает тень там, где должен лечь яркий свет.
— Что же хотел сотворить Господь в Эверфорте? — улыбнулся Август. — Или что он хотел уничтожить?
Господин Густав пожал плечами.