Раз! — и Август слетел с дивана и покатился по ковру, зажимая окровавленный нос. Два! — и завизжали девицы, обнаженной стайкой бросились к выходу; кто-то перевернул поднос с фруктами и проехался туфелькой по персику. Три! — и за стеной кто-то принялся играть на рояле бодрую и незамысловатую мелодию, под которую Моро подхватил Августа за воротник и, резко дернув, поставил на ноги. Его обычно бледное осунувшееся лицо разрумянилось и наполнилось такой яростью, что Августу почудилось, будто в воздухе поплыли искры.
— Я же говорил, — с обманчивой мягкостью промолвил Моро, — что от вас слишком много хлопот.
Август не стал дожидаться удара. На него вдруг нахлынула очень рассудочная злость — такая, какая заставляет отступить любого, кто почувствует ее. Скальпель выскользнул из кармана и мягко лег в ладонь: в следующий момент Август с плавной легкостью чиркнул Моро по голому животу. Конечно, это была царапина, а не рана, но вид собственного окровавленного брюха, из которого, возможно, вот-вот повалят потроха, обычно заставляет остановиться и задуматься о своем поведении.
Моро и не подумал остановиться. Он ударил Августа еще раз — последним, что увидел Август перед тем, как потерять сознание на ковре, был верный слуга, который пошел к господину. А потом все погрузилось во мрак.
Очнувшись, Август обнаружил, что мир отчего-то сделался скомканным и белым. Он проморгался и увидел, что лежит в кровати, укутавшись в одеяло — чуть поодаль на белой ткани красовались кровавые пятнышки: натекло из его носа.
Чья-то мягкая теплая рука погладила его по голому плечу, и, со стоном перевернувшись на спину, Август увидел Присциллу — она лежала рядом и смотрела на него с мягким, почти семейным сочувствием.
— Больно? — спросила она. Август дотронулся до носа, поморщился: перелома нет, хотя Моро приложил его от души. Ну что тут скажешь, за дело получил. Теперь придется вынимать из аптечки особый артефакт и поправлять физиономию — не идти же сегодня в гости к Говарду в таком виде…
Августу сделалось так тоскливо, что он зажмурился и сжал зубы, пытаясь не закричать. Какая все-таки смешная и глупая жизнь у него вышла, и он болтался в этой жизни, не в силах добраться до берега и найти приют. Сейчас им овладело то глухое безнадежное отчаяние, которое ломает даже самых сильных духом.
— Нет, — негромко ответил Август и добавил, хотя все в нем раздиралось от боли: — Так, пустяки. Сколько я тебе должен?
Присцилла улыбнулась и выскользнула из-под одеяла — обнаженной нимфой прошла к столику с зеркалом и принялась причесываться.
— Нисколько, мы не спали. Ты просто провел здесь ночь, потому что не мог идти.
Август устало откинулся на подушку. Наверняка Штольц больше не захочет иметь с ним ничего общего после такого приятного вечера — что ж, оно и к лучшему. Лучше им держаться друг от друга подальше, возможно, тогда та тупая игла, которая постоянно возится у Августа под сердцем, наконец-то выпадет и оставит его в покое.
— Где Штольц? — спросил Август и, сев на кровати, уткнулся лицом в ладони. В очередной раз пришла и принялась точить его голову гаденькая мысль о том, что не стоит горевать о недостижимом, утопать в боли и грехе, смотреть на свое безнадежное чудо и понимать, что оно никогда твоим не будет — можно просто взять веревку, перекинуть ее через балку, и все тогда закончится.
— Его вчера Жан-Клод увел, — ответила Присцилла, и Август невольно отметил, с какой мечтательной улыбкой она назвала Моро по имени. — Дальше я не знаю. Хочешь кофе?
— Нет, — буркнул Август. Сегодня новый год, и он встречает его с разбитой физиономией и душой, изувеченной напрасными мечтами и тоской. — Я пойду, Прис, спасибо, что приютила. С наступающим.
Присцилла обернулась к нему и одарила обворожительной улыбкой.
— Подлечи нос, — посоветовала она с той заботой, с которой может говорить только жена со стажем и неуходящей любовью. Но, конечно, Присцилла не могла любить Августа. Шлюхам положено любить только деньги клиентов.
Свежий утренний воздух взбодрил его. Подняв воротник пальто и сунув руки в карманы, Август побрел в сторону черной громады собора, похожей на рыбью кость, застрявшую в глотке низкого неба — просто так, чтобы куда-то идти. Возвращаться домой не хотелось, идти в анатомический театр — тем более. Город еще спал, вокруг фонарей кружили редкие снежинки, и наступающий новый год манил запахом хвои, апельсинов и надежд. Площадь возле собора была пуста: даже дворники еще не выбрались из теплых кроватей, чтобы чистить снег — но в открытые двери Август увидел крошечные огоньки свечек и услышал чьи-то далекие шаги.